Выставка

Александра Щекатихина-Потоцкая

Вечное «последняя жена Билибина» ­мешает оценивать Александру Щекатихину-Потоцкую как художника хотя бы ­второ-, пусть даже третьепланового — ­даже учитывая контингент позднего, билибинского «Мира искусства»; даже на фоне позднего, эмигрантского Серебряно­го века. «Жена Билибина» остается как приговор; после этого «усе ясно» и про стиль а-ля рюсс, взыскуемый Щекатихиной в Каире, будто это Талашкино, и про парижскую неоклассику — как будто и не переставала заниматься у Мориса Дени, — и про эмигрантский маршрут в целом (хотя номинально эмигранткой Александра Васильевна не была, это все продолжалась и продолжалась затянувшаяся командировка от Государственного фарфорового завода, изучать положение дел в отрасли за границей). В Париже было хорошо, и это так очевидно; серия расписанного фарфора «Охота» этих лет, возможно, вообще лучшее, что было у нее когда-нибудь. Совершенно ненатужное обращение с кистью и с фарфором; легкая и игривая сюжетная мифология, явно не из гимназического ­курса, явно не после перлюстрации нужных справочников и перелистывания соответствующих мест из энциклопедий… Стилизовать простоту проще — можно взять любой вариант щекатихинского примитивизма, хоть 20-х, хоть 30-х, хоть 40-х, — и совсем не так обстоят дела с лег­костью. В этом последнем смысле, кроме «Охоты», и вспомнить-то нечего. Может, слишком старалась. Может, напротив, была легче легкого. Стилизаторство мирискусников, соблазнявшихся ренессансным универсализмом, разнообразным прикладным искусством и сценогра­фией, книгой и возможностями массовой продукции, — в формате Щекатихиной эти искания и «пробы пера» непонятно чему ближе, капризному методу прихотливого дамского рукоделия или метаниям профессионала в поисках себя. Однако главный свой профессионализм Александра Васильевна обрела, видимо, в кое-чем другом. Небольшого росточка, изящная до старости, глазастая, бровьми союзная, с пленительно округлым детским подбородком — про подбородок и пр. нетрудно убедиться по автопортретам, одному рисунку и двум надглазурным росписям по фарфору; рост можно понять, так как на выставке есть кое-что из самодельных нарядов известной щеголихи (костюмы являются ныне собственностью коллекционерши и антиквара Натальи Костригиной). Александра Щекатихина-Потоцкая по жизни притягивалась массой более ярких небесных светил, нетрудно меняя и планиду, и авторскую манеру ­разом (тут после Билибина обязательно надо упомянуть Чехонина, собственно, впервые привлекшего Щекатихину к сотрудничеству с Государственным, ныне Ломоносовским, фарфоровым заводом). Поэтому если зрителю там привидятся Шагал, Матисс, Пикассо или Гончарова, то ничего страшного. Может, и правда.