Выставка

Марья Дмитриева

«Пустое место» — это и сам автор, читающий сомнамбулические стихи там, на втором этаже галереи, где текст, проговариваемый завораживающим голосом, затем проступает черными строчками на белых халатах, развешанных под потолком; ну или же это любой из нас — пустое место — в те моменты интроспекции, когда попытка всмотреться, вдуматься в себя не обнаруживает внутри ничего определенного, стабильного, надежного, уверенного, существенного; напротив, все преходяще и зыбко, и не понять, откуда вообще все это берется — ценное, витальное, основательное и жизнестроительное: воля, мысль, желание, творческий импульс… О модельерном прошлом Марьи Дмитриевой — некогда сотрудницы Дома Парфеновой, некогда основателя канувшего в лету фестиваля Open Defence — напоминает сейчас, наверное, лишь заметное участие ткани как материала ее двухэтажной инсталляции, вышеупомянутые халаты плюс такие же белоснежные панно на первом этаже — изображающие как бы постели, вертикально прислоненные к стене, с фигурами полностью закутавшихся в простыни спящих; да, пожалуй, еще лоскутные ее коллажи-портреты с опять-таки прикрывшими глаза и очевидно спящими знакомыми автора и с ней самой. Белая ткань, белый снег в заснеженном лесу (видео), где не встретить ни души — вообще белизна как аналог и символ пустоты — и распространяющийся по галерее звук равномерного дыхания, надо думать, снова некоего спящего — и размеренно позвякивающие колокольцы будто никак не могущего разогнаться и разбудить-таки сомнамбулу будильника; или же это часы, медленно отбивающие очередной час; и просыпанный на полу белый сахар как метафора беспробудно сладкого сна: в итоге вся эта образность исполняет роль лишь прелюдии — по дороге на второй этаж галереи. А решающее значение, конкретизирующее смысл произведения — хотя как конкретизировать что-то в сюре? — остается все-таки за словом, тем самым сновидческим текстом. Слово, допустим, тоже не бог весть какой основательный материал, но хоть что-то. Цепляющиеся друг за друга строчки — «Поведи за мной себя. Поведи себя крайне. Проведи по краю моих крайностей. Облачись в мои рукава. Окунись с головой в мою быстротечность» — не составят труда для любого поверхностного толкователя: о женщина, сосуд скудельный, ну что ты паришься, ведь известно, чего тебе надо; форма — она и есть форма; но все-таки — что же и в самом деле там внутри?