Спектакль

Отелло

«Отелло» Э.Някрошюса - и вальс и трубный глас…

Когда в финале (более чем четырехчасового спектакля) погасили свет, но продолжал звучать будоражащий вальс с механическим звуком (для специально подготовленного фортепьяно), а в сумраке был виден только абрис театральной сцены (а вернее – алтаря оперной сцены), я вдруг понял что-то весьма важное для себя. Почувствовал, что понял… Если бы спросили – что? Не смог бы ответить внятно. Нет, это никак не связано ни с ревностью, ни с любовью «без меры», завистью или подлостью - о чем обычно принято ставить «Отелло». Может быть, это понимание того, как сочетается свет, цвет, текст, музыка, интонация, форма. Как это все связано… Можно сказать иначе – на мгновение появилось беспредметное ощущение картины мира и устройства Меня…

Эймунтас Някрошюс – удивительный мастер. Привычный (теперь уже) своими художественными средствами – без экзальтации, без поиска новых форм он легко создает (лепит) целый мир, который кажется абсолютно натуральным. Именно натуральным, но не реальным… Это другая реальность – реальность Някрошюса. С его полотнищами, рубищами, деревянными предметами домашнего обихода из какого-то забытого краеведческого музея, характерными движениями актеров, их простыми крепкими лицами. Всё не из этой жизни…не из этой… Может быть, в этом секрет ? Возможно, поэтому это зазеркалье натуральной нереальности так манит и не отпускает? И так многое объясняет?

«Отелло» Э.Някрошюса – это еще идеальный звук. Саундтрек – безупречен. Ничего более совершенного с точки зрения музыкального фона в драматическом театре я не слышал.

Об энциклопедии символизма и метафор Э.Някрошюса следует говорить отдельно… В «Отелло» одним из заглавных сквозных символов –выступает глиняный цветочный горшок с дренажным отверстием. Яго играет с этим горшком, целует и так трогательно прислоняет его к лицу - то ли прячется от мира, то ли смотрит на него сквозь дырку. По ходу действия горшок наполняется водой (воды вообще много в спектакле, как и любви…), служит фонтаном, заполняется цветами и…разбивается вдребезги, конечно. А в финальной сцене Отелло после убийства жены прислоняет горшок к лицу, так же, как Яго. Но отчетливо понятно, что для Яго – горшок – камера обскура (способ восприятия мира), а для Отелло – пустота, просто дырка. Удивительный контраст. Этот простой горшок творит чудеса. Например, сильно очеловечивает Яго. Вообще, у Э.Някрошюса нет злодеев и праведников, но есть поступки и их эстетическое восприятие, есть процесс исследования и есть его результаты - ответы на тот самый вопрос - как и чем, связаны между собой свет, цвет, текст, музыка, интонация, форма, мои чувства и поступки. Теперь ясно, вот этим непрекращающимся прекрасным фортепьянным вальсом и сопровождающими его пронзительными звуками трубы…

В темноту уходит Отелло, благородный мавр на службе венецианской республики, влача за собой, как Гулливер, венецианский флот, составленный из деревянных корытец. Суровый мавр, чьи мысли почернели вслед за кожей, но чернотой заемной, не своей. Как будто закоптились сажей от огней ночных дозоров или запачкались чернотой смолы, которой заливают щели между корабельными досками. Но если смола не дает кораблю тонуть, то этот черный яд, влитый в уши Отелло предателем, напротив топит хрупкий, с парусами из кисейных занавесок, кораблик семейного счастья. Темной кипрской ночью беспрерывно перекатывающее камешки море рождает не Афродиту, а нечто противоположное – чудище с зелеными глазами, ненасытного демона, уничтожающего всех без разбору – и правых, и виноватых. Камни плачут, наблюдая как ослепленная доблесть роет могилу себе и всем окружающим. Плачут от невозможности словом или делом предотвратить эту чудовищную несправедливость. Но зрителям, наблюдающим трагедию, не позволено даже и этого скромного удовольствия – надо держать себя в руках, ведь они находятся в театре.

«Отелло» - самый музыкальный спектакль Някрошюса. Вообще, у него всегда музыки немало, но здесь она звучит особенно громко и часто – и это только в пользу общему настроению, потому как здесь музыка еще и особенно красива, а также по большей части живая – пианино и труба...
Практически все время действия спектакля где-то позади главных героев сидят два мужичка – и трясут канистры с водой. Типа, чтоб вода бултыхалась, чтоб ее присутствие постоянно чувствовалось – история-то у моря происходит… Временами к ним присоединяется кто-то третий, или даже трясут они свои канистры вчетвером; бывает, что никакой воды они не трясут, а просто отчего-то тусуются на сцене… Но они всегда почти что есть. Безусловно, это самый яркий образ из всех спектаклей Някрошюса…
Настоящая трагедия в спектакле начинается после убийства. До него все шло, как шло – ну как обычный спектакль, более-менее экстравагантный, оригинальный и так далее. А после убийства все пошло совсем по-другому: Някрошюс дал Отелло время на раскаяние. Много времени. Отелло после свершенного очень долго молчит, обдумывая содеянное. Так, чтобы все его поняли, прочувствовали его страдание – и сами зарыдали, покрытые горем и печалью… В принципе, весь спектакль построен вне реплик – на том, что спрятано между строчек и выловлено из бездны режиссером. Но все третье действие практически все - в молчании. И именно весь этот огромный безмолвный финал и делает спектакль Большим событием.

Первый раз была на Някрошюсе. Жестко выстроенный спектакль, где каждая деталь отточена до совершенства и работает определенным образом. Даже самое отвратительное состояние актеров не сможет как-то значительно повлиять на спектакль. Места для импровизации нет. В роли Отелло далеко не мавр, но внешность у него тоже не героя-любовника, поэтому замена кажется равноценной.

Постановка идет уже 11 лет, актеры взрослеют, меняются, а мы смотрим сейчас "как с чистого листа". Сложное произведение, непростая режиссура, но зато в зале оставались самые стойкие.
Вот мы и увидели Отелло белым, каким был его прототип. Актер играет очень сильно, харизматично. Дездемона - как украшение, пластилин, из которого Отелло пытался лепить что хочет, но видно не судьба - "каждый слышит только то, что хочет слышать, и видит только то, что хочет видеть", а кроме того, чисто мужское соперничество вылилось в череду убийств ни в чем не повинных женщин.