Читать дневники сестёр милосердия, мягко говоря, неприятно. Потому что КРОВИЩЩА, исковерканные судьбы, обстрелы, казармы, жутчайшая жуть. Создатели «Милосердия», тем не менее, прочитали не только их, но переписку царских военных цензоров, и книгу «Эмансипация сексуальности в России: рубеж XIX-XX веков». Собрав всё это воедино, они создали гимн женщине на войне. В основе этого гимна лежит частная жизнь людей, никому сегодня не известных, а то и вовсе сгинувших без вести.
При этом режиссёру Анастасии Патлай удалось найти интонацию, от которой одновременно становится не по себе, но как-то легко и удивительно. Этот спект не только про страдания и подвиг, он – про жизнь и любовь в условиях, когда ни о жизни, ни о любви и речи быть не может.
Юлия Буторова отправляется на фронт из чувства долга перед отечеством. У Анны Ждановой изначально другая цель, осуществить которую труднее. Первая страдает без своего возлюбленного (не просто охи-вздохи, сиреневая канитель, ей физически плохо – да, оказывается, женщины в начале XX века про такое писали, пусть и нрзб) Второй вообще побоку вся эта любовь, она рвётся в бой с немцами, но кто её, девочку, пустит? Девочкам можно только перебинтовывать разорванные тела, пока бинт не кончится, пока крышу госпиталя не обдаст шрапнелью.
От влюблённости – к одиночеству, от надежды – к протесту, от наивного сострадания – к истинному милосердию. Жалость к раненым, негодование по отношению к власти (и Высшей тоже), смущение от недвусмысленного предложения офицеров – эмоций много, гораздо больше, чем, казалось бы, положено простой медсестре. Нет только одной – страха. Наверно, потому и зрителям не так страшно слушать про теплушки, где свалено 300 солдат, и мёртвых, и живых. Тревожит другое: не оборвётся ли дневник? Какая запись станет последней? Выдыхаешь только, когда по стене начинает ползти надпись: Ю.В. Буторова скончалась в 1946 году, А.А. Жданова – в 1974. Первая в 40 лет ещё и дочь родила, а вторая до самого преклонного возраста работала шофёром! После всего пережитого ада!
Смотреть и слушать про это отстранённо, конечно, нельзя. Спектакль сразу вовлекает в действие: стулья расставлены в 4 ряда, два – спинками друг к другу. В начале зрителям раздают карточки с крестами и фамилиями – мы становимся пациентами госпиталя. Потом всё происходит на расстоянии вытянутой руки, не всегда в удобной плоскости – приходится выгибать голову. Так же, наверно, выгибались раненые, пытаясь уловить взгляд приглянувшейся медсестры. Но эта медсестра могла не только скромно улыбаться в ответ. Она могла вести пропаганду коммунизма, возмущаться военному произволу, злиться на собственное бессилие, воровать мешки с сухарями, напиваться, врать маме и, переодевшись в мужскую форму, наконец, бежать на передовую.
Не всё из происходящего на сцене можно выразить литературным языком. Поэтому вперемежку с текстом звучат песни, речитативы, клокочущие горловые звуки какого-то полузвериного недоязыка. Артисты театра голоса «Ла Гол» дублируют внутренние состояния героинь. Скребущие, невыносимые для уха звуки альта (Дарья Звездина) передают само движение времени. Это век-волкодав пробирается по полям сражений. Но – не страшно, не страшно, потому что у сестры милосердия много дел. Недаром спектакль кончается распевом стихотворения героя войны 1812 года Дениса Давыдова (Буторова, кстати, его правнучка)
К коням, брат, и ногу в стремя,
Саблю вон – и в сечу! Вот
Пир иной нам бог дает,
Пир задорней, удалее,
И шумней, и веселее...
Ну-тка, кивер набекрень,
И – ура! Счастливый день!
Свежее и колючее дыхание Электротеатра вдохнуло жизнь в театральную постановку по письмам Юлии Буторовой и Анны Ждановой театра документального, и получилось весьма непростое зрелище.
Неудобное, странное, диссонантное, спорное и экспериментальное, без сомнения.
Музыка здесь хоть и заявлена главной, вовсе не стоит во главе действия. Главное тут – документы, письма, то есть текст все равно. Но музыкальный корпус обращает на себя внимание, где-то удивленное, местами негодующее, совершенно новой концепцией, отношением к звуку и голосу.. Впрочем, ново это лишь для нашей публики. Флюксус, Джон Кейдж и др. – прошлый век, со всеми новациями в отношении к голосу, который прошел четко и мимо твердой границы соцреализма. В пределах которой всегда будет «цыганка-молдаванка собирать виноград».
Но нам не привыкать сидеть в окопе, и оказываться опоздавшими на 100 лет. И не только нам. Строго говоря.
Звуковые скульптуры для этого спектакля создают Екатерина Палагина и Лера Борисова, голосом, и Дарья Звездина - альтом. Альт шуршит, скрипит, это портрет чего-то близкого к смерти. Страшного, заметного (в военное-то время) и неизбежного. Голос рисует объем, внутри которого почти истерика.
Документально это.
Актрисы Алиса Дмитриева и Инна Сухорецкая молоды, подвижны, страстно воодушевлены.
Бег и декламация – вот их роль. Страстность Инны Сухорецкой – вполне романтического свойства. Ее героиня, Юлия Буторова, любила без взаимности в это время. Такие чувства часто заканчивается плетением бисерным на сумочках. Пылкость и энергия Алисы Дмитриевой – от профессиональной революционерки. Она – борец, амазонка и философическая натура.
В самом конце спектакля финал их бега мы прочтем в электрических буквах. В них же – декорация и декоративность. Пишут – снег идет. Значит, так и есть, тогда, в то время, как и на улице в этот вечер.
Важно. Оптимизм и даже некоторая скромная радость этой истории. Сдержанный оптимизм, конечно. Мужик, солдат русский, по-прежнему раб, и жалеют его, по-настоящему, от всей души, девочки с хорошим образованием, ушедшие на фронт не столько из патриотизма, который воодушевляет и солдата, а потому что дело настоящее у сестер милосердия было. Не только чулочки вязать, к примеру. Нужна женщине профессия, работа и приключения. Не всякой женщине, но многим.
Спектакль – долгий (4 часа вместо заявленных 2,5)и не свободный от занудства, но привлечь есть чем. И запомниться.
Среда, вечер, Сахаровский центр - ты «здесь и сейчас» - ощущение легкого ветерка, аккуратного и бережного прикосновения, осторожного заигрывания. Внезапно порывы ветра усиливаются, налетают, пытаясь проникнуть внутрь, сдвинуть с места - но ты все ещё крепко стоишь на ногах, встречая их лицом к лицу, пытаясь зацепиться за окружающую реальность, выстоять и не поддаться. В конце концов, тебя подхватывает, закручивает, затягивает и уносит вихрем чувств, эмоций, образов... Уносит туда где война, где страх, боль, кровь и нечеловеческое страдание соседствуют и вплетаются в обыденную жизнь, в ее ежедневные тяготы и радости, вплетаются, и сами становятся частью этой жизни, этой обыденностью, одновременно привычной и жуткой. Тебя несет, кружа и швыряя из стороны в сторону, а вокруг и сквозь тебя проносятся обрывки слов, фрагменты картин, звуки, запахи, плач, смех, животный ужас, человеческие доброта и сострадание. Ты видишь залитую солнечным светом поляну, чувствуешь пряные летние запахи, переплетающиеся с запахами гари, гниющей плоти, пороха, ты слышишь щебетание птиц, стрекотание и жужжание насекомых на фоне разрывающихся снарядов и свиста разлетающихся осколков....Ты весь там, ты слышишь тяжелое, с присвистом дыхание раненых, со страхом прислушиваешься, ожидая что оно вот-вот прервётся. Ты слышишь как завывает вьюга, чувствуешь как ледяные струи воздуха с примесью снежинок задувают в незаделанные щели окон, обжигают нос, щеки, шею, забираются под одежду, подпитывая постоянную дрожь и ты никак не можешь согреться... Вместе с медсёстрами ты радуешься кратковременной передышке и вечернему самодеятельному концерту, смеёшься над их проказами и радостно танцуешь в больничном коридоре, вместе корчишься от невозможности быть с тем, кого любишь, вместе негодуешь, когда «твоих» раненых снова отправляют на фронт, вместе готовишь операционную к новым пациентам, вместе бежишь за морфием и бинтами, зажмурившись, и пытаясь увернуться от осколков, вместе обмираешь от страха от разорвавшегося рядом снаряда... нет, не так, от страха - не вместе - это ты бежишь, зажмурившись; это ты вместо них обмираешь от разорвавшегося снаряда. Ты, не они