Все развлечения Москвы

Все отзывы о спектакле «Три сестры»

7.7
оценить
Фото Жанна Зарецкая
отзывы:
473
оценок:
156
рейтинг:
444
9

Пять пудов любви и трагизм повседневности в выдающейся премьере Льва ­Додина

Дом Прозоровых напоминает лагерный барак, именины Ирины похожи на поминки, у полковника Вершинина (Петр Семак) на погонах три маленькие звездочки вместо трех больших. Остальные старшие офицеры тоже разжалованы в младшие и носят мешковатые серые шинели советского образца. Наташа (Екатерина Клеопина) не только надевает зеленый пояс поверх розового платья, но и рожает детей не от мужа, а от председателя земской управы Протопопова. Лев Додин поставил последнюю невоплощенную им на сцене драму Чехова — спустя век после смерти автора все значительно измельчало. Поначалу кажется — такие герои могут претендовать не более чем на фарс. Однако у Ольги, Маши и Ирины вдруг обнаруживаются качества, которые прописал Чехов. Когда Ольга (Ирина Тычинина) слышит, как Наташа кричит на няню, она словно выключается из реальности — такое случается с людьми при трагических известиях, которые психика не способна сразу воспринять. Маша (Елена Калинина) обезоруживает подростковым максимализмом и сокрушительной искренностью Катерины из «Грозы». А Ирина с таким трагическим надрывом расстается со своими иллюзиями — и по поводу Москвы, и по поводу труда «с поэзией», и по поводу идеального возлюбленного, — что самоотверженности Лизы Боярской хочется отдельно аплодировать. Способность заболевать от хамства, казнить себя самым жестоким образом за мельчайшие уступки плоти (а она по молодости лет и в отсутствии любви заявляет о себе настойчиво), испытывать сочувствие ко всему, кроме пошлости — в былые времена элементарные правила достойной жизни, — нынче превращают трех сестер в героинь без оговорок.

Режиссер Додин любит повторять: «Если бы сцена была шириной с канат, меньше было бы желающих по ней ходить». По сути, каждая из сестер идет по такому вот канату. И каждый, кто хочет оказаться рядом с ними, должен взять чеховскую высоту. Получается у двоих. У Тузенбаха, который перед самой дуэлью, дождавшись поцелуя Ирины, вдруг размыкает объятия и поднимает руки вверх, по доброй воле отказываясь от того, что не может ему принадлежать: «любви нет». Лицо артиста Сергея Курышева за мгновение превращается в стариковское. И у Кулыгина (мастерская работа Сергея Власова) — гимназический учитель, за которого Маша вышла замуж в 18 лет и который поначалу точно знает, кто какой оценки заслуживает за поведение, в финале берет на себя невозможную роль: отрывая рыдающую жену от Вершинина, он выглядит не обманутым и уязвленным мужем, а доктором, баюкающим больную после операции без наркоза. По большому счету Кулыгин в итоге занимает место брата Андрея, которому Додин не дает ни единого шанса оправдаться. И, ей-богу, наблюдать за этими сложнейшими психологическими аттракционами гораздо интереснее, чем за самой острой интригой приключенческого фильма.

3
0
26 октября 2010
Отзывы по рейтингу пользователя
Фото Егор Королёв
отзывы:
371
оценок:
371
рейтинг:
742
9

"У Лукоморья... кот зелёный"
Из тех спектаклей, которые много позже будут ассоциироваться с этим временем. "Помните додинские "Три сестры" 2010 года?", - будут потом вспоминать. Такие постановки не проходят даром и мимо. В репертуаре МДТ появился очередной долгожитель. И даже когда спектакль лет через 10-20 уйдет со сцены (не дай Бог, конечно), он останется в моём сердце. И не только в моём.

Лев Додин меняется, как режиссёр. Он всё дальше уходит от нарочитой театральности к чистому и такому прозрачному авторскому театру. В его постановках всё меньше внешних режиссёрских и сценических придумок и всё больше проникновения вглубь. Малому драматическому своя малая сцена порой уже кажется большой. И Додин начинает сужать эту сцену. Уже в "Молли Суини" и особенно в "Долгом путешествии..." малая сцена Малого театра стала ограничиваться несколькими метрами на авансцене. И тут Додин густонаселённую пьесу Чехова также загоняет в рамки авансцены, сужает пространство и начисто стирает границу между актёрами и зрителями. Исчезновение этой преграды между двумя мирами - одно из больших достоинств додинского театра и в "Трёх сёстрах" это достоинство становится главным и самым весомым.

Режиссёр не отвлекает меня на театральщину, редко (талантливо, но не навязчиво) использует возможности сценографии, позволяет актёрам не расхаживать и не махать руками - а просто говорить, говорить залу - прямо в лицо, чтобы зритель услышал дыхание. Зритель в "Трёх сёстрах" как никогда сконцентрирован на происходящем, зрителю не дают возможности отвлечься, потеряться, остаться равнодушным. Человеческая трагедия прямо перед нами. Рукой достать. От крика Маши (Елена Калинина) хочется спрятаться, выйти из зала и расплакаться.

Текст Чехова доминирует - кажется на первый взгляд. Спектакль порой напоминает простую читку текста. Но всегда заметна рука режиссёра: ему мало текста Чехова, он расставляет актёров на сцене так, как ему нужно. И тогда становится ясно, почему Наташа (Екатерина Клеопина) всегда как тень смотрит на сестёр (она хочет походить на них), почему она всегда находится в доме (а сёстры уже не заходят в дом, у них его нет, дом сгорел). Тогда становится ясно, почему Кулыгину нужно видеть любовь Маши к Вершинину. Почему Наташа и сёстры смотрят вслед Маше - они тоже хотят любить - так же как она. Всех подобных режиссёрских решений не видно. Но они составляют основу спектакля, они его цементируют. И очевидно, в последующие просмотры будут открывать новое, так как в первый раз всего заметить невозможно.

Это очень важно: спектакль приближен к зрителю. Он не о тех, кто жил во времена Чехова. Он о нас, обо мне. И каждый в зале должен узнать себя. Человек, который никогда никого не любил. Такие есть среди нас. И пусть они ужаснутся после "Трёх сестёр", пусть узнают себя, попробуют что-то изменить. Человек, который не читал Шекспира, но в обществе сделавший вид, что читал... Человек, который любит, но не может остаться с любимым... Который мечтает, но не едет в свою Москву... Который хочет срубить вон тот клён... Человек, который смешон в своей пошлости... Каждому можно узнать себя. И можно не повторить.

Ещё более важно: в этом спектакле, в этой трагедии есть большая надежда. Любовь. Именно благодаря этому я не могу забыть "Три сестры". Наташа и Андрей кружатся в вальсе - это прекрасно. Театр Европы ведёт свою главную линию, слово "дом" в этом театре - самое главное слово. И у Наташи и Андрея появляется свой дом. Мы знаем, что произойдёт дальше. Но это не так важно по сравнению с картиной начала. Начала любви.

Во время их вальса, в доме отчаянно кружится Маша - главный человек в додинском спектакле. Она танцует, кружится - потому что способна любить. Её чувство к Вершинину преодолевают горе и несчастья всех других героев. Сцена расставания Маши и Вершинина - кульминация спектакля. Елена Калинина кричит в его офицерский китель, сжимает в руке воротник его пальто и я не помню, когда ещё в театре трагедия была такой большой и жестокой.

Образ Маши главный для меня - потому что она одна готова любить. Это надежда и оправдание. Когда чеховские герои говорят, что через 200-300 лет их не вспомнят, они не правы. Мы вспомнили их. В первую очередь тех, кто мог любить и не мог расставаться. Недаром ведь в театре можно даже купить фотографию актрис в образе трёх сестёр. Они не правы, что через 200-300 лет люди будут счастливее их. Потому что они не замечают, как они счастливы. И нам сегодня порой думается, что в будущем счастья будет больше и тоже не замечаем, что уже сегодня счастливы. Когда любим и не можем расставаться.

Никто не должен был мешать Маше и Вершинину остаться вместе. Они не смогли. Им не дали. Они сами себе не позволили. Возможно, это тоже урок - ценить своё счастье, не выпускать его из рук, не расставаться. Личный урок для меня.

Другой важный образ - барон Тузенбах, его любовь к Ирине. Идеальный выбор на эту роль Курышева. Только его руки и должны дрожать над Ириной. Именно этот актёр должен просить Ирину "сказать хоть что-нибудь". Тузенбах остаётся в памяти и актёр не должен выходить на поклон. Тузенбаха убили.

Спектакль в первую очередь дорог работой Елены Калининой (Маша). Прекрасно, что она востребована и что впереди у неё новые роли.

Отдельно отмечу работу Екатерины Клеопиной (Наташа), Елизаветы Боярской (очень точная роль Ирины), Сергея Власова (Кулыгин), Игоря Черневича (Солёный). Последние в очередной раз доказывают, что достойны больших ролей. Александр Завьялов как всегда прекрасен. И в "Трёх сёстрах" порой не такой, как обычно. Поражает, насколько актёры этого театра не зациклены на своих амплуа и способны играть всегда по-разному, не повторяться.

Додинский "Дядя Ваня" любим мною за свою лаконичность и тишину. В "Трёх сёстрах" всё иначе - здесь много героев, очень много пластов, смыслов. Я не во всём могу разобраться. И потому мне важно вернуться к этому спектаклю ещё не раз.

Меня волнует Наташа. Екатерина Клеопина замечательно проводит роль, порой оправдывает свою героиню. У Чехова она всего лишь мечтает вырубить деревья. А у Клеопиной и Додина Наташа другая. Когда она говорит в отместку Ирине о том, как та плохо одета, я понимаю Наташу - ведь она просто помнит то, что когда-то сказали сёстры о её нарядах. Наташа всегда присутствует в доме. Она хозяйка дома. Она, может, единственная, для кого этот дом дорог. Очень неоднозначный образ. Хорошо, что не чёрными красками.

Подушки в руках сестёр такие большие и мягкие, что почти все герои могут спокойно удавиться этими подушками. Все, кроме Маши. Она ляжет головой на прохладную подушку, заплачет, перепутает слова Пушкина и прошепчет "трам-там-там-там-там-там-там". Она будет счастлива. Хотя бы в прошлом.

1
0
12 ноября 2011
Фото Елена Самукова
отзывы:
236
оценок:
245
рейтинг:
297
7

«Три сестры» были первым спектаклем, который я увидела в МДТ. Возникшее чувство сопереживания во многом определило мое отношение к этому театру. Сочувствие вызывают все герои драмы: уставшая, почти утратившая эмоциональность Ольга, мечтающая о любви и о Москве как о спасении Ирина, скучающая Маша, любящий, но нелюбимый Тузенбах, опустошенный Чебутыкин, Андрей, боящийся расстаться с иллюзиями, Вершинин, вынужденный терпеть истеричную ревнивую жену, Кулыгин, чтобы не утратить любовь, повторяющий как заклинание «Маша хорошая». Но спектакль вызывает не только эмоции. В нем, как и в других спектаклях МДТ, изначально заложены несколько планов восприятия.
На мой взгляд, «Три сестры» самая философская пьеса Чехова. Неслучайно, что в ней много философствования. Эта драма – о крушении иллюзий, и о том, что же делать, когда это происходит. Три мужских образа представляют три возможных варианта: Чебутыкин деградирует, Тузенбах погибает, а Вершинин продолжает жить. Мужественные интонации голоса Вершинина Петра Семака убеждают в том, что этот человек не сломается и не опустошится, чтобы не выпала на его долю. Он пытается убедить сестер Прозоровых, что не нужно желать недостижимого, а нужно исполнять свой долг и радоваться тому, что есть вокруг них и в них самих. «Не стремись к счастью, не привязывайся к несчастью» - эта древняя мудрость слышится в его словах «счастья нет и не будет для нас». Переживший в молодости разочарования Вершинин не создает новых иллюзий, но умеет видеть прекрасное в природе и в людях, радуется, когда приходит в гости к старым и новым знакомым, ищет душевной теплоты и сам ею обладает, умеет любить, зная, что все имеет свое начало и свой конец. Скорее всего, в другом городе он найдет другую Машу. Но в пронзительной сцене прощания ощущается, как невероятно трудно разрывать на части то живое, что успело срастись вместе. Он прощается с близким человеком навсегда.
Вершинин уходит, но не остается без влияния. Его философствования – не пустая болтовня, мечтания о прекрасном будущем – не только для утешения трех сестер. Для него неверие в возможность изменения жизни к лучшему равносильно признанию абсолюта пошлой, неудовлетворяющей реальности. Он успевает не только полюбить Машу, но и повлиять на сознание сестер. Они хотят верить, что их страдания перейдут в радость для тех, кто будет жить после них. Без этой веры они могут утратить чувство собственного достоинства, деградировать и сломаться. Идеалы удерживают этих людей на некоторой высоте и не дают пошлой среде поглотить их.

2
0
28 октября 2013
Фото Эмилия Деменцова
отзывы:
135
оценок:
140
рейтинг:
193
7

«Три сестры»: в Москве! В Москве!

«Люди живут вместе и никак не могут разъехаться. Вот и все. Выдать им билеты – например, «трем сестрам», - и пьеса кончится», - уверял Осип Мандельштам. Три сестры разъехались, «Три сестры» разъезжают по лучшим театральным площадкам мира. И пьеса не кончается, дописывается спектакль за спектаклем. Мечтают, рвутся героини «В Москву! В Москву!». Где нет ни их дома на Старой Басманной, ни трактира Тестова, ни Большого Московского. От Москвы, «которой нет почти и от которой лишь осталось чувство» - лишь – фрагменты, черепки, воспоминания, таблички на новых домах о том, что на их месте стояли старые. И снесены, сметены не временем и не эпохой, а теми, которым все прошлое кажется «и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным». Теми, кто в настоящем, и за кем нет будущего. Потому в Москву «сестрам» лучше приезжать не более чем на 48 часов, как это сделал спектакль Малого драматического театра Санкт-Петербурга на сцене Малого театра Москвы. А затем «Вон из Москвы!» и «искать по свету».

Спектакли Льва Додина независимо от года создания – всегда премьерные. Первые среди равных, если таковых можно отыскать. «Три сестры» вошли в репертуар в 2010 и в Малом драматическом теперь четыре больших драмы (или комедии, как кому угодно) А.П. Чехова: «Чайка», «Пьеса без названия», «Дядя Ваня». Актеры в чеховских спектаклях Льва Додина повторяются, но не повторяют себя. Играют по слову режиссера, не замыкаясь в слове автора. В «Трех сестрах» порядок сцен изменен, реплики переставлены и трансформированы, но, «как ни крутите, ни вертите», а любви к А.П. Чехову здесь «пять пудов». Пьесу, которую критикуют (лучший способ встать рядом с гением) за отсутствие действия на протяжении четырех ее действий, давно не играли так динамично, так действенно. Не то, чтобы священнодействовали, антураж императорского театра вольный спектакль выдержал, но что-то от храма в нем было. Оставленного, опустошенного, но намоленного.

Декорация Александра Боровского – пустой черный дом. Мрачный фасад, за которым пустота. Девять окон, открытая дверь и ни луча, ни просвета. Пожар здесь, кажется, уже был. Его обитатели «перегорели», не искры живой жизни. Все в трауре по своим жизням, в черном. Только Ирина в белом. Ее траур впереди. Они, перелетные птицы, уехали из Москвы одиннадцать лет назад, построили семьи (Маша), устроили быт (Ольга), а Дома так и нет. Живут, как в меблированных комнатах, в которых любой жилец временный. Не обжились, не обтесались, хотя жизнь рубит топором, превращает мечты и надежды, если не в щепки, то в труху. У надежд тоже есть срок давности. Их хоронят под бой часов – траурный марш несбывшейся, проживаемой, но не прожитой так, как хотелось, жизни.

Не живут три сестры, обитают. Философствуют не в пространствах комнат, а на пороге, под козырьком. Крыши дома нет, крышка гроба маячит. Со смерти спектакль начинается (день поминовения отца), к ней же стремится, ею движим. Ждут жизни, а приходит смерть. Под стук в дверь в четыре ноты из второй сонаты Шопена (траурный марш), гуд в трубах, гуденье волчка, вой и стон в голос.

Вертится юла, «в движении жизнь ведет в движении», на одной точке опоры. Остановка – падение. Кружится в кружащем голову ритме Маша (Елена Калинина), развлекает себя, отвлекает от остановки «смерти подобной». Воображает из себя, дабы из себя не выйти. Вся «из себя»: декламирует, напевает, свистит (слова все переговорены), влюбляется, создает переживаниями иллюзию жизни. Штатских не любит, потому военный москвич, отмеченный командирским голосом и шрамом, как божьим знаменьем, Вершинин, - отрада. Не важно, что скучен, пустословен, жалок, неумен, важно, что с Басманной (не случайная улица, ведь басман – вид хлеба, поставляющегося для войск) и важно, что тоже знает, что «счастья у нас нет и не бывает». Но и с ним горя не изжить. Ее «Лукоморье», не отпускающее, это «лука море», море слез. «Лукоморье» место заповедное, ось мира, для Маши – Москва. А здесь не на кого опереться. Нежность затвердеет, не растопить, останется только горланить «трам-там-там», бодро, маршеобразно, наперекор. «Трам-там-там» обернется «Та-ра-ра-бумбией».

Ирина (Елизавета Боярская) юна и прекрасна, мало воспоминаний, много надежд. Так было бы, могло бы быть, живи она в Москве. Ей от города-мечты досталось меньше других сестер, жизнь сознательная начата и длится в губернском городе. Из рассказов и вспышек из прошлого сестер – чужом. От Москвы – детство, в сравнении со всей остальной жизнью, счастливое. Ирина в спектакле выглядит временами старше сестер: низкий голос, усталая монотонность, все через силу при недостатке сил. Ускоряет взросление и стареет на глазах. Но по-детски радуется подаренным ей карандашам, ведь куплены они на Московской…

Ирину играют как Машу, Машу как Ирину, и только Ольге (Ирина Тычинина) жизнь (в т.ч. сценическая) не готовит перевоплощений. Само правило, укор и совесть, олицетворенное будущее сестер. «Не надобно другого образца» и, кажется, что, глядя на нее, Ирина решается на брак с Тузенбахом (Сергей Курышев), блаженным перезревшим неудачником, рассуждающим о «здоровой сильной буре», которая «сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку». Всё то, что окружает и ломает вдребезги выстроганную рамочку для счастливой жизни.

Бывший отличник Прозоров (Александр Быковский) будет варганить такие рамочки для старых фото. Только в них и сыщешь счастье. Когда-то незамеченное. Ненаученным жизни «ученикам» будет сопутствовать учитель. Кулыгин (Сергей Власов), человек с часами, крадущий минуты призрачного счастья. Он знает свой предмет и свою главную ученицу – Машу. Уже не успокаивает себя скороговоркой «Моя жена меня любит», но как-то благородно по-каренински, старается понять и простить, примерить образ Вершинина, хотя бы с помощью наклеенных усов и бороды. В сущности он самый цельный, самый жизнеспособный «одинаково довольный» человек.

«Я бы любила мужа» с упреком говорит Ольга, глядя на Машу. «Глупости Вы говорите», - звучит в ответ Солёный из-за кулисы, ведя свой собственный диалог. Таких находок в спектакле предостаточно. Но есть и потери, вроде Чебутыкина (Александр Завьялов). Нет его сердца и боли, только нелепости и пьяный вздор. Да и от Соленого (Игорь Черневич) остались лишь реплики и карикатура, пусть и обаятельная. Нов Вершинин (Петр Семак), которого обыкновенно играют в образе, сочиненным Машей. В спектакле он не герой, человек с атрибутами героя, обыкновенный человек. Его и спрашивают как-то с недоверием «Вы из Москвы?». Без придыхания, ведь обыкновенным в Москве не место.

Недосказанность пьесы Лев Додин обратил в излишнюю, порой надуманную откровенность. Вот Наташа (Екатерина Клеопина) в первом же действии обнаруживает беременность, вот Чебутыкин усугубляет: «У Наташи дети от Протопопова», у автора значится изящный «романчик» вместо «детей». Вот Соленый целуется с Ириной, а Кулыгин с Ольгой. Минутные страстишки проиллюстрированы невпопад. Кажется, еще немного и актеры скатились бы в пошлость. Но, к счастью, им удается балансировать, вертеться как тот волчок на краю сцены. На краю вкуса.

«Я в дом уже не хожу, и не пойду» - кричит Маша. Но декорация надвигается. Дом вытесняет сестер на авансцену, выталкивает, отторгает. Мстит за то, что не приняли его, не сберегли. Дом заложен. В нем лишь бывают сестры по несчастью. Кредит счастья исчерпан, проценты платят горем. Уже не отчаянных, а отчаявшихся героинь зажимает между третьей и четвертой (зрительный залом) стенами. Им, сошедшим со сцены, счастья нечего искать. Оно по-прежнему в дефиците. Но и затеряться они не смогут – не из толпы.

Ни запертого рояля, ни ключа – то ли потеряно, то ли проговорено. Намеренно забыто, как «окно» по-итальянски. И немудрено, когда в доме не окна, а проломы. Здесь держат в памяти всевытесняющий «город-сад», скользя по жизни взглядом, не присматриваясь. Замечают они только «больших белых птиц». Чаек, которых скоро подстрелят. Как заключенный министр из рассказа Вершинина они провожают взглядом только этих птиц. Безбилетных путешественников, не ведающих границ. Решеток на окнах нет, а души и сердца закованы. И ключ потерян.

Белых больших птиц сменит мелкое воронье. Раздолье Протопоповым и Наташам. Не философствуют, плодятся и размножаются. Прокатятся раз на санях, и вот уже к Бобочке прибавляется Софочка. Для кого дом – полная чаша, а для кого перевернутая. Крышка.

«Нам не нравится время, но чаще место», а время ведь несется галопом и прошлое не пережить дважды, не вернуть. «Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою», - напевают лермонтовский романс в спектакле.
Он и есть тот потерянный ключ от запертого дорогого рояля пьесы. О погибшей молодости – только хорошо. Молодость – обещание, пусть нарушаемое, но прекрасное. Любовь к прошлому сильнее любви к будущему. Нас приучали любить будущее, но любят то, что знают, помнят. Любят страданья, как пройденную черную полосу, возможность сказать, «что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько», и получить взамен «жизнь светлую, прекрасную, изящную», словом, «небо в алмазах». Мысль эта роднит «Дядю Ваню» и «Три сестры». «Мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой - и отдохнем. Я верую…» , - написано в 1896. «Три сестры» ответили на это в 1900, уже не веря: «Если бы знать!».

Прошло 112 лет. Не веруем и не знаем. Но срок, намеченный А.П. Чеховым, еще не настал, счетом отсчитывается. Не возражаем, «что через двести-триста, наконец, тысячу лет, - дело не в сроке, - настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее - и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье». Держим в памяти несбыточное «если бы». Мы, отравленные «после нас - хоть потоп», знающие, что «жить в эту пору прекрасную уж не придется». Не заслужившие ни света, ни покоя.

Сетевое издание «Театрон»

1
0
19 октября 2012
Фото Татьяна Листаферова
отзывы:
43
оценок:
66
рейтинг:
70
9

"НАДО жить!"
Не секрет, что чеховские сюжеты не впервые ступили на сцену МДТ, где уже успели обжиться и завоевать любовь публики герои пьес классика. И кажется, сам Антон Павлович вовсе не гость в Малом Драматическом, а будто член большой театральной семьи, удобно расположившийся в фойе, пристально наблюдая за всем происходящим вокруг, словно выискивая новые глубины и смыслы в сложном лабиринте человеческого бытия. И непосредственное участие в этих непростых поисках принял художественный руководитель МДТ, представив новое прочтение, казалось бы уже разобранной до мельчайших деталей пьесы. По-своему осмыслив известное произведение, Додин явил публике нового Чехова, которого, вероятно, прежде не знал русский театр. Здесь нет столь популярного сейчас способа актуализации посредством включения классических сюжетов в среду современных реалий, нет ошеломляющих спецэффектов, которыми многие нынешние режиссеры пытаются завоевать внимание привередливой публики, в то же время, не давая ей заскучать. Но при этом спектакль Додина заставляет думать. Он ошеломляет, пугает и даже шокирует своими интонациями безысходности и обреченности, которые настойчиво звучат под сводами зрительного зала, в полутьме сцены теряющейся во мраке, из которого урывками выхватывают куски пространства неяркие огоньки, также как и в беспросветном потоке человеческой жизни лишь блуждает неясное свечение, в котором немногие живущие пытаются различить смысл бытия. Так и чеховские герои на сцене ищут и ждут столь важного для них понимания сути собственного существования, искусственно поддерживая угасающую жизнь своих идеалов и надежд, в то же время, осознавая всю безысходность и пустоту дней, которые тянутся монотонной вереницей непримечательных событий, однообразных и скучных, не способных произвести что-либо значимое и действительно важное пусть и не в общечеловеческих масштабах, а даже в рамках одной отдельно взятой человеческой жизни, которая как заводной волчок вращается по замкнутому кругу, без поступательного движения, пока в один момент не оборвется, остановленная непредсказуемой рукой судьбы. Словно задавая себе установку, герои пьесы упорно повторяют слова о грядущем счастливом будущем, которое вероятно им уже не суждено увидеть, но которое, быть может, познают их потомки. Твердя, будто заученный стих знаменитое: "Надо жить!", - они не верят сами себе, не верят собственным словам, которые насильно вколачивают в свое сознание будто гвозди, осознавая всю предрешенность судьбы, но все же с тоской и надеждой взирая из оконных проемов старого дома, как из потертых портретных рам, словно из прошлого устремляя тоскливый, но внимательный взгляд на грядущие поколения. Собственная ненужность и бессмысленность делают их лишними в этом мире, в котором выживает только приспособленец, человек-хамелеон, чуждый принципов, идеалов, исканий, необходимых человеку, чтобы ощущать себя живым. И таких лишних, мыслящих и ищущих все меньше и меньше, они вымирают, выжимаются из этой жизни, также как и герои спектакля будто вытесняются со сцены неудержимо надвигающейся декорацией старого угрюмого дома (А. Боровский), который вместе со своими обитателями выталкивает в зал довлеющую атмосферу безысходности. Она заполняет его, пробираясь в самые дальние уголки, и будто наваливаясь всей своей тяжестью на двери партера выплескивается за его пределы. Происходит некое слияние театрального действия и реальной жизни, стирается разделяющая их грань, так, что уже и не различить, где правда, а где ложь... Лжи нет! И все, что происходит вокруг тебя во время спектакля - все ПРАВДА, правда страшная, пугающая, правда о тебе, о каждом из нас... И так отчаянно, с какой-то тайной угрозой звенит колокол где-то совсем рядом, так тоскливо отзывается скрипка, и так пронзительно резонирует прощальный марш с драмой на сцене. Нет, музыка не весела и не радостна, от нее не хочется жить вопреки словам завершающего монолога. Но снова возвращаясь к привычному приему, чеховские персонажи, убеждают себя в необходимости жить, ждать, верить, трудиться, но трудиться скорее для забвения, чтобы заполнить пустоту внутри, образовавшуюся из-за недостатка любви, настоящей и искренней, понимания, реализации себя. И снова впрягаясь в эту жизнь, они тянут ее волоком по наезженной колее общепринятых традиций, уже не надеясь проложить новых дорог к счастливому светлому будущему, которое остается для них далеким и недостижимым, к которому стремится человечество на протяжении многих поколений, видя перед собой лишь мираж грядущего счастья в надежде, что когда-нибудь он превратится в реальность...

2
0
5 декабря 2010
Фото Антон Жерздев
отзывы:
32
оценок:
34
рейтинг:
21
5

Чеховское начало принесено в жертву додинскому финалу.

Пожалуй, самый недодинский из додинских спектаклей, которые я видел. Я привык почитать МДТ вершиной психологического реалистического театра – театра, где всё как в жизни, только острее. И вот я сижу в темноте зала, вслушиваюсь в речь актёров, и с ужасом понимаю, что каждая вторая фраза интонационно ложится аккурат поперёк текста – не сообразуется с ним. Я знаю, что люди часто говорят не то, что думают, особенно чеховские герои, но для произнесения текста всё равно нужен мотив.

Я далёк от мысли, что Лев Абрамович не знает, как в жизни говорят люди. Любому, кто видел его спектакли, очевидно, что он это знает прекрасно. Значит, делаю я вывод, это сделано с какой-то целью. Насколько условно актёры зачастую произносят текст, настолько же условны в большинстве своём мизансцены. Нормальное человеческое общение, когда я вижу собеседника (глазами или затылком – неважно), здесь используется редко. В основном общение между героями идёт через зал. Весь спектакль я пытался разгадать смысл этой условности, увидеть второе дно, и не могу сказать, что преуспел.

Тут надобно сделать отступление. Самую необычную трактовку получил образ Ирины (Елизавета Боярская). Вместо традиционной юной, сумасбродной, но сердечной девушки перед нами девушка довольно жёсткая, невесёлая, уставшая от нелепых ухаживаний, и мечтающая о Москве больше всех остальных вместе взятых. Надо сказать, что образ этот замечательно играет в нескольких местах. Благодаря ему очень уместным выглядит поцелуй с Солёным, а главное – по-новому звучат реплики Ирины в конце пьесы. Мне показалось, что именно ради этих финальных реплик образ и тянули. К сожалению, с такой трактовкой очень плохо вяжется чеховский текст в первых актах. Получается, что чеховское начало было принесено в жертву додинскому финалу.

Как ни странно, самой человечной мне показалась Маша (Елена Калинина), несмотря на то, что иногда от неё веяло безумием. Любовь и трагедия средней из трёх сестёр больше всего у Додина похожа на настоящую. Если же говорить об общей идее, то она у меня не очень сложилась.

Резюмируя, я готов допустить, что все эти мизансценические изыски с окнами и мёртвые интонации служили средством выражения какой-то режиссёрской идеи, но тогда это уже относится к интеллектуальному театру – театру, который я пока не могу принять. Я прихожу в театр чувствовать.

2
0
1 ноября 2012
Фото Катерина
отзывы:
15
оценок:
16
рейтинг:
17
7

Честно скажу, я не являюсь горячей поклонницей Чехова, и в процессе спектакля основная мысль была одна: "Если я начну так рефлексировать - пристрелите меня сразу же, как барона"

Ну да о спектакле. Как обычно, хорошо и даже идеально. Но в этот раз - не впечатляет так, чтобы пошла на эту постановку еще раз. Да и в конце спектакля у Боярской так явственно читалось в глазах: "Ну как же вы задолбали", когда артистов вызывали и вызывали на сцену, что очередной раз мелькнула мысль, что ее родителя я люблю гораздо больше.
Точка, поставленная в конце ее героиней, закурившей сигарету - тоже какой-то небольшой, но перебор.

Ну, и может, уже так хорошо изучили актеров Малого Драматического, что заранее знаешь, что сейчас скажет герой Семака или Курышева и с какой интонацией. От этого они, конечно же, не становятся менее любимы

3
0
20 мая 2011
Фото Настя Чацкая
отзывы:
14
оценок:
36
рейтинг:
16
9

И пускай философствуют. Лишь бы летели..

Считаю, что совершилось чудо! Меня не покидает чувство оцепенения от осознания того, что самые дешевые билеты стоили кажется тысячи две, а мы видели ЭТО абсолютно бесплатно и достаточно близко. Я сильно сомневалась, что нас пропустят по студенческим, но вот мы здесь… Просят отключить мобильные телефоны, которые, к сожалению зазвонят не раз..(Но это не про нас с Алесей). Мне понравилась фраза, которая была в тот день произнесена: «Вы испытаете чувство глубокой неловкости, если во время действия у нас зазвонит телефон». В этой фразе уже было начало некой атмосферы. Питерской. Мне почему-то всегда петербуржцы кажутся более остроумными, глубокими людьми, нежели москвичи. Хотя все это конечно предрассудок. Разные люди везде бывают.
Итак, первое, что меня поразило это оформление сцены. Фасад дома, который то приближался, то отдалялся. Высокие окна, через которые отчасти виден стол, покрытый белой скатертью в 1й сцене… И эти слова из 1й сцены «Сегодня можно окна держать настежь» приобрели вдруг игровой оттенок, так как эти окна, похожие на двери и одновременно рамы для картин итак все время открыты.
Маша в первом действии отвечает на все свистом. Безумно вкусно!
Вершинин пародийный (как мне кажется). Вот это - «тоска по труди» так по-Чеховски точно звучит. И именно эти слова меня почему-то навели на мысль о том, что помимо Чеховского было в этом спектакле. Для меня это был спектакль о том, что «труд», о котором уже должно надоесть попусту без конца говорить, ничего на самом деле не значит, если в твоей жизни нет любви. Без любви все покажется чепухой. Реникса по латыни. Не зря всегда любила этот момент в «Сестрах». Учитель написал под сочинением ученика чепуха, а тот прочел «реникса». Вот так и в чепухе можно всегда видеть значимость.
Эта грустная ирония снабженная Додинской искренностью неимоверно погружает в атмосферу. Именно не давление на внешние проявления чувства, а искренность создают Чехова. И у Додина был этот Чехов. (В отличие, простите, от того «Иванова» в МГУКах)
Отец приучил в семь вставать и теперь она встает в 7 и до 9ти лежит. (Не помню как дословно) – Вот он Чехов же! И реникса – тоже Чехов. (Я выражаюсь путано, но Эфрос тоже толком не мог объяснить Розову суть своей задумки «Доброго часа», как сам Виктор Сергеевич писал в «Удивлении перед жизнью», зато Розову очень понравилось как Эфрос жестикулировал, так вот и я тоже иногда хочу пожестикулировать словами. Но не буду уходить в сторону.) Вершинин у П. Семака конечно простак, хотя чаще в спектаклях он само благородство. И мне кажется, что Додинское прочтение в контексте его идеи спектакля очень верно.
Гармиза недавно сказал о «Трех сестрах», что по его мнению это спектакль о том, что человек очень мало значит. (У Чехова только «Тарарадумбия сижу на тумбе я», а у Додина продолжение «И горько плачу я , что мало значу я») Гармиза прав.. Действительно, столько «шестых пальцев» Додин добавил еще в спектакль.. И Ольга, которая от тоски целуется с Кулыгиным, и Ирина с Соленым..
Сцена с волчком на именины Ирины прекрасна. Звук от волчка , будто мантра и тут же читается «У лукоморья дуб зеленый..»
Для меня этот спектакль был не просто о ничтожности человека, но и о ничтожности его любви. Все действие об одном, а слова: « Надо работать счастье потом наступит».. Может быть потому не удается порой ставить Чехова, что играют смысл слов, а не тему?
О ничтожности порывов, любви, стремлений..С примесью иронии.
Запомнилось как Соленый целует руку Тузенбаху как девице, говоря своё «Не сердись, Алеко»..На Наташу и Прозорова все смотрят через эти двери/окна, тогда когда текст о том, что «нас никто не видит».. И много вот так они «не видят». Не хотят видеть.
И пускай философствуют. Лишь бы летели..
И все так вроде бы просто. Простые органичные действия. ПРО-СТЫ-Е. Нет ощущения мол «Ах! Как найдена эта мизансцена!» . Нет ощущения, потому что происходила жизнь. Какие еще мизансцены в жизни?? И я была поражена, потому что поняла , что самое сложное в театре – быть простым.
Я возвращалась из театра и плакала. Не сразу. Потому что вдруг поняла, что есть вещи, которые никогда не сбудутся. Я просто о них специально не помню. Не травлю себя. А здесь прорвалось. И заживало дня три. Стало конечно легче, но я никогда не забуду, что оказывается это может прорваться.
Это настоящие «Три сестры».
Мне больше нечего сказать..

2
0
3 ноября 2013
Фото porpentine
отзывы:
16
оценок:
24
рейтинг:
14
7

Если бы я писал рецензию на спектакль «Три сестры» в МДТ, я бы назвал её «Женщины за гранью нервного срыва». Вообще в детстве и юности Чехов никогда мне не нравился, я открывал его книжку и через минуту, с отвращением и ужасом закрыв ее, ставил обратно на полку, потому что спиной чувствовал исходящее от текста упоение унынием, нечто вроде гностической ереси. С возрастом я победил этот страх и стал с удовольствием читать его пьесы, научился чувствовать их в действительности светлую, преодолевающую страдание энергетику. И понял, почему раньше эти тексты так пугали меня: мои мысли и чувства во многом были подобны своим белесым бессилием вялым, неспособным на подлинное существование чеховским героям, похожим на растения, выросшие в темной комнате: жизни и смерти в них поровну, поэтому ни одна из них не может победить другую, и ничего не происходит, бурно кипящие желания выходят как пар, остается пустота: «нас просто нет, вот беда/и в принципе не было видимо вообще никогда» - эту псевдобуддистскую фразу из песни «Аукцыона» за сто лет до написания этой песни произносит чеховский пьяница-доктор, не прочитавший после университета ни одной книжки. Так вот, в действительности, повторюсь, общая энергетика чеховских пьес светлая, преодолевающая типичное для отечественной интеллигенции унылое самоедство. Но поставлены «Три сестры» Львом Додиным так, что кого угодно могут погрузить в самую мрачную депрессию. Нет, это отличный спектакль, и сама сила его воздействия указывает уже на мастерство, профессионализм и даже гениальность его создателей: только талантливое произведение может вызывать сильные чувства, пусть даже и несколько отрицательные. В спектакле прекрасно все: и игра актеров, и декорации, и полный зал, и титры на французском, невидимые зрителям последних четырех рядов партера, и сам Лев Додин, тихонько стоящий у самого выхода из зала в темноте и светящийся седой своей шевелюрой. Но энергетика спектакля негативная, отрицательная, она вызывает (особенно после многочасовой езды в пробках по заснеженным улицам) тяжелое муторное чувство. Впрочем, возможно это чисто субъективная реакция, отражение сиюминутного состояния и лучше понять этот спектакль сможет человек, не особо обремененный повседневными заботами. Елизавета Боярская перед антрактом таким голосом ревет знаменитое «в Москву», что в эту самую Москву никоим образом не хочется. Что там может быть хорошего? Тот же мрак, снег и пробки? А куда еще хотеть? В Нью-Йорк? На луну? Фигушки, от себя не убежишь. Ещё в спектакле лично меня удивила склонность героев в отступление от авторского текста вдруг сливаться в страстных поцелуях. Все же Чехов какой-то целомудренный, ему не свойственна этакая прыть. Вообще я замечал, что зачастую телесное притяжение героев художественного произведения, которое лишь обозначается или подразумевается, «работает» намного сильнее, получается что-то вроде проводов, сила тока в которых существует благодаря изоляции. Здесь же Додин намеренно замыкает персонажей, но вместо короткого замыкания – фонтана искр – возникает нечто вроде тушения горящего клока сена в бочке с водой – дым, вонь, шипение – и общее ощущение недоумения, и хотя целоваться актеры, надо отметить, умеют, но только вот к Чехову все эти поцелуи не знаю как относятся. Но все эти шероховатости и недоумения не влияют на целостное, глубокое и мощное ощущение от спектакля, декабрьское опьянение меланхолией, характерной для этого мрачного времени, находящегося под управлением Сатурна.

3
0
29 декабря 2010
Фото Елена Сылова
отзывы:
11
оценок:
11
рейтинг:
4
9

Три сестры. МДТ – Театр Европы. Реж. Л.А. Додин. 2010. (от 8 окт. 2010)
Мечтать вредно.
Уютной гостиной нет. Плетеных кресел нет. Цветов нет. Занавесей нет. Зеркал, бассейнов, велосипедов, стогов даже нет. (сценическое решение предыдущих спектаклей Л.Додина –Вишнёвый сад, Пьеса без названия, Чайка, Дядя Ваня соответственно) На сцене деревянная стена с огромными окнами – два этажа пустых оконных глазниц, посредине вход с резным козырьком. А в окнах первого этажа виднеются столы, скатерти. Но герои редко заходят в дом. Они даже не раздеваются, так и сидят перед домом, толкуют о важном и вечном. Додинские герои в этот нависающий зияющими пустотами остов не торопятся. Будто все уже, как Маша в последнем действии, не хотят заходить в дом. Да и нет его уже, дома-то.
С самой первой фразы становится очевидно, что всё предрешено: Москвы не будет, изменений не будет, - ничего не будет. Спектакль начинается сразу мрачно, ожесточенно – репликами Ирины (Е.Боярская) и Ольги (И. Тычинина). Тут нет радости, света, нового дыхания жизни, которое часто можно уловить меж чеховских строк в начале пьесы. Первая нота спектакля полна трагизма и страдания: на протяжении всего действа нас убедят, что должно быть так, а не иначе. Вот появляется Вершинин (П.Семак) с почти бутафорскими царапинами на лице (жена-то – женщина нездоровая) своим поведением вызовет улыбку – неуклюжий и рамочку сломал! Однако его появление не меняет общего настроения – неотступно преследует мысль, что все присутствующие собрались на годину отца, а не на именины.
Три сестры и здесь один персонаж, недаром Ирина почти сразу говорит Вершинину: "У нас, трех сестер, жизнь не была ещё прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава". Но и каждая по отдельности независимая, сильная женщина. Из самого твердого металла – хрома – вылита старшая Ольга, хотя и младшей в твёрдости характера не откажешь. Ольга и Ирина уже с самого начала похожи – и голосом, и манерой держаться. (Доходит до того, что это сходство потом и во внешности скажется). Ирина ведёт себя так, будто уже прошла этот тупиковый путь надежд и мечтаний. Она с самого начала спектакля ожесточена, отчаянна да и порядком засиделась в девках, поэтому на признание Солёного, поколебавшись, отвечает поцелуем. Совсем как Ольга на фразу Кулыгина о том, что он бы на ней женился, кабы не Маша. Ольга вообще тянется губами к сестриному мужу жалко, нелепо, почти как рыба, выброшенная на берег, а после они сливаются телами в страстных объятьях. Ольга хочет замуж, а судьба не даёт ей супруга и она мается, мучается от этого. Она вроде бы сильная личность, теперь за главу семьи, но её нереализованный женский потенциал сжигает её изнутри. Видимо, и Ирину ожидает то же. Маша (Е.Калинина) в отличие от сестёр знает, что такое любить. Ей одной дано слышать эту музыку жизни! От того она и слышит "песню", что заводит "кот учёный" в их доме. Недаром она так его ждала, всё повторяя пушкинские строки. И вот у них обоих уже душа поёт, и они щебечут на своём, только им понятном языке – "трамтамтам".
Брат этих сестёр – их полная противоположность (А.Быковский). Кажется, металла на брата у родителей Прозорова просто не осталось. Он, скорее, сделан из простокваши. Инертный безынициативный, с первого взгляда понятно, что он немного не в себе. Взъерошенный и робкий, он появляется в 1 действии, а сёстрам уже как бы за него стыдно. Пока за его вид что ли? Не производит он впечатления юного дарования и будущего профессора…Создатели спектакля оставили Андрею лишь пару сцен, дабы, видимо, не повторяться (и сократить спектакль, сделать его более емким). Да и зачем повторять монологи неудачника о том, как ему не повезло в жизни. Лишь раз ему будет дан шанс высказаться на чистоту – в сцене пожара. Но он осечется на полуслове и упадёт в припадке на руки к жене, которая тут как тут. Наташа уже давно с ним нянчится, как с третьим ребёнком (уж этот-то явно не от Протопопова), даже сюсюкает с ним, точно ему годик-полтора.
Вообще эта четвёртая женщина в спектакле (Е.Клеопина) пока наименее отчётливый персонаж (на мой взгляд 8 окт.). Актриса пытается найти интонацию, отличную от общепринятого изображения этой мещанки. И, думается, она на верном пути, но пока характеристика несколько размыты. Всё вроде бы хорошо – её спокойные, уравновешенные интонации, поведение матери-хозяйки и отчаянная ненависть сестёр к ней. Примечателен диалог Наташи и Ольги. Все время пока Наташа ругается с нею из-за няньки, Анфиса (Т.В.Щуко) сидит в одном из проёмов, не шелохнувшись. Ольга в соседнем проёме, Наташа в третьем. И.Тычинина (НАКОНЕЦ-то! В отличие от сложившейся традиции смирения) играет действительно негодование и противоборство этой мещанке. В этой сцене эти женщины на равных. И кажется, пока победа на стороне Ольги. Хоть Анфиса и уходит в конце концов, но это происходит не потому, что её выгнала Наташа, а просто потому, что уши старой няни обожгло ругательство молодой хозяйки. Конечно, Наташа в итоге добьётся своего, и будет в гордом одиночестве управлять этим домом. Но справедливость восторжествует хотя бы в жизни Анфисы.
Мужские образы наиболее убедительны. Внутреннее развитие на лицо у мэтров – С.Курышева и П.Семака. За три часа их герои проживают все три года чеховской пьесы, проживают внутренне глубоко и убедительно. Каждый из них проходит этот тяжелый путь от драмы к трагедии. Окрыленный мечтами и надеждами Тузенбах (С.Курышев) ироничен и непосредственен в первом действии, во втором же отчетливее его печаль и обреченность. Поэтому совершенно ясно, что он идёт на дуэль с единственной целью, чтоб, наконец, убили, так как вынести безответную любовь он не в силах. Знает, что ключ ему не найти!
Вообще складывается впечатление, что этот Тузенбах даже не влюблен, а он тоже придумал себе мечту (как Москва у сестёр, как счастье через 200-300 лет у Вершинина, как университет у Андрея и т.д.) и живёт ради неё, а иначе для чего жить. Надо ведь иметь цель.
Вершинин (П.Семак) - артиллерист, ему без цели уж точно никак нельзя. А его жизнь представляется сплошной чередой промахов (полоумная жена и две несчастные девочки, имеющие такую мать. Какими же они вырастут?). И в доме Прозоровых он находит отдушину, он преображается, в те минуты, когда он подле Маши, он излучает свет, они оба его излучают, так нежны и обходительны они друг с другом. Они словно в другом измерении, не в этих полуразрушенных стенах, а в своём замке где-нибудь в районе Лукоморья, там Вершинин рассказывает сказки и поёт арии из опер. Видимо, П.И. Чайковского.
Сцена их прощания – одна из самых драматичных в спектакле. Он не в силах уйти от Маши, не в силах отпустить её, поэтому просит, чтоб ему помогли (а не "отцепили" Машу). И в этой беспомощности уйти от этой женщины, видно, как она ему необходима, как воздух птице, как вода рыбе. А Маше рыдает, зажатая объятьями Кулыгина, истошно вопит, потому что не в силах пережить расставание. Желая развлечь её, муж надевает усы того самого мальчика из гимназии, но добивается обратного эффекта - Маша кричит от ужаса, будто чёрта увидела. Впрочем и тот, и другой рогаты…
Кулыгин (С.Власов) лишь только хорохориться, что ему с Машей славно живётся. Роман с Вершининым протекает на его глазах (он их будто преследует или они его?). Кажется, он даже специально наклоняет голову, когда входит в дом – боится рогами задеть перекладину…Но он готов простить супруге всё, потому что изменить ничего не в силах.
Федотик и Родэ (Д. Шевченко и С.Никольский) как всегда украшение спектакля. Стремительно проносятся из зала на сцену. Страшен погорелец-Федотик. Часто его изображают в комическом ключе, а тут вправду осознаешь, как это страшно, когда ВСЁ сгорело. Перемазан сажей с ног до головы. А у Родэ явно зуб на Тузенбаха, а глаз был положен на Ирину. Второй имеющий зуб на Тузенбаха сладок, что конфета – Солёный И.Черневича ироничен и вовсе даже не желчен. Чебутыкин (А.Завьялов) раздражителен, пока это больше полуВАфля, в поиске…
Так все и живут, повинуясь судьбе, не имея сил и возможностей переменить её уклад. Лаконичность формы лишь подчёркивает смысл произведения. Да и нужны ли все эти скатерти, цветы, занавески. Четкие силуэты, за которые жадно хватаются лучи света в этом мрачном, безвоздушном пространстве спектакля…Так и герои хватаются друг за друга, пытаются ухватить ещё теплое дыхание, живую энергию. А есть ли она? Иногда кажется, что действие происходит где-то уже на том свете или что это некая эссенция философского взгляда на жизнь, который говорит: не стоит ни на что надеется, ничего хорошего не выйдет, у всех у нас один конец. Будто герои в каком-то другом мире. И вспомнится чебутыкинское: "а может нам только кажется, что мы существуем?"
Но это, увы, реальность. В самом финале принесут чашечку кофе, которую просил Тузенбах, и слегка сведёт сердце и подступит ком к горлу – вот был человек, и нету. Даром, что одним бароном больше или меньше – жалко всё равно. А сестры вдруг на крылечке начнут двигаться куда-то в сторону, а Чебутыкин сидя на козырьке, как кукушка в часах, поедет назад. И вдруг станет очевиден ответ на вопрос сестёр в финале. Ответа не будет никогда, потому что есть неведомая сила, которая заставляет нас двигаться в угодную ей сторону, и ничего с этим поделать нельзя. По крайней мере таким, как сестры.
Жаль только, что сестёр не стало больше, вопреки вершининским предсказаниям. По иронии судьбы преуспела в этом лишь Наташа. И ещё и поэтому становится страшно. Да так страшно, что хочется повеситься в одном из пустых окон-глазниц в доме Прозоровых.

Пост скриптум. Это первое впечатление от одного из первых спектаклей. Как показывает практика, акценты несколько изменятся, краски разбавятся. Пока местами черным-черно, но будут переливы серого и серебристого..чисто теоретически.

2
0
2 октября 2011
Фото Eleonora O
отзывы:
8
оценок:
75
рейтинг:
3
1

Отвратительный спектакль, оставляющий очень неприятное послевкусие. Больше всего разочаровала игра актеров. Давно я не бывала на подобном "утреннике". К сожалению еще есть билеты на другой спектакль ( сдуру купила в рамках "Золотая маска" ). Даже как-то стыдно предлагать ТАКОЕ людям, т.к. сама вряд ли пойду.

0
0
2 октября 2013