Француз Лакаскад объяснил своего Чехова литовцам

Эрик Лакаскад 15 лет ставит Чехова. Он играл его во дворе авиньонского Папского дворца, в камерных залах, и в тот момент, когда он решил дать Чехову отдохнуть от себя и переключился на Горького, его пригласили на постановку в Вильнюс. В его литовском «Дяде Ване» чеховский мотив истончающейся жизни звучит в унисон с песней его собственной молодости — «Bye-bye love» Саймона и Гарфанкеля.

Как вам спектакль?
Фото пользователя
  • 10
  • 9
  • 8
  • 7
  • 6
  • 5
  • 4
  • 3
  • 2
  • 1

Лучшие отзывы о спектакле «Дядя Ваня»

Фото NastyaPhoenix
Фото NastyaPhoenix
отзывы: 381
оценки: 381
рейтинг: 407
5

На пустой сцене накрыт стол, собравшиеся на день рождения Лёни Желтухина (Ринкунас), прокручивая пластинку с песней «Bye-bye Love», терпеливо ждут почётного гостя – профессора Серебрякова (Дапсис), а один из них говорит о нём гадости за глаза да шпыняет робкого Телегина (Верекас). Это дядя Ваня (Мартинаитис) – озлобленный неудачник, желчный и язвительный циник, отнюдь не пассивный, как герой Маковецкого в спектакле Туминаса. Напротив, в нём кипит напряжённая до предела, до психоза внутренняя энергия, накопившаяся и нереализованная жажда деятельности и зависть к тому, кто хоть чем-то был занят. Считается, что до начала пьесы он работал, но не верится, что прибытие Серебрякова с супругой отвадило всех и вся от дел, как по волшебству: как везде у Чехова, здесь о труде говорится как о некоем благодатном, но заведомо недостижимом состоянии, о котором можно только мечтать. Только все уже привыкли существовать механически, бессмысленно, танцевать слаженно, как марионетки, петь хором, смеяться, потому что так надо, разговаривать ни о чём, а в Иване Петровиче ещё живы амбиции стать «Шопенгауэром, Тургеневым». И он, как подросток, неожиданно проснувшийся уже не ребёнком, ещё не мужчиной, хоть и лысеющий, отчаянно пытается обратить на себя внимание своей подчёркнутой отстранённостью и враждебностью. С нелепым вызовом всему миру он неуклюже домогается Елены (Лавринович), пьёт с Астровым (Гавеноис), наконец, молотя по столу букетом разномастных роз, напоминает, сколько трудился на неблагодарного профессора. Всё впустую – и тогда он, изначально готовый в любой момент убить того, в ком разочаровался, хватается за пистолет, дважды промахивается и со страхом отбрасывает от себя опасную игрушку. Эмоциональный взрыв ударил по нему самому – новое разочарование, более страшное, в себе самом, не сумевшем самореализоваться через преступление, требует убить самого себя, ведь по законам юношеского максимализма смерть – единственное доступное решение любой проблемы. Как было и у Туминаса, мы не сомневаемся, что в финале дядя Ваня тихо и незаметно умирает – очевидно, баночку из-под морфия он вернул доктору уже пустой. Но не печальный конец не успевшего повзрослеть холерика видится лейтмотивом спектакля Эрика Лакаскада. Нервозность и агрессивность Ивана Петровича, не позволяющая ему спать по ночам, - лишь одна сторона тяжёлой атмосферы, заполнившей тяжкой предгрозовой духотой дом Войницких. За кадром – капризы тяготящегося старением Серебрякова, вымещающего своё раздражение на свите: зациклено-подобострастной Марии Васильевне (Гинтаутайте), бесцветно-смиренной Елене, стоически спокойной Соне (Самоулите), натирающей мазью, словно Гелла, его больное колено. Астров, в котором нет ничего, кроме мужского обаяния, воспринимается как глоток свежего воздуха: Соня ждёт его слов, Елена – поцелуев, какие уж тут леса, когда время утекает сквозь пальцы, как песок, и перед расставанием всё никак не надышишься. Соня – настоящий герой этого спектакля, немногословная, сильная миниатюрная девушка с короткой стрижкой, с улыбкой радующаяся рождению любви, без слёз расстающаяся с нею, заботящаяся и о своём непутёвом дяде, и, кажется, обо всех вокруг, такова её природа. Жаль, такой замечательной актёрской работе режиссёр не дал развернуться в полной мере, да и других словно придержал, и получился спектакль, неожиданно для «нового европейского театра», ровным, гладким, буквально классическим по своей природе и оттого временами скучноватым. Все приёмы – предсказуемы и в лоб: если дядя Ваня берётся за бутыль с водой – значит, выльет её себе на голову и обнажённый торс, если не выпускает из рук букета – значит, раздраконит его на лепестки и листики, что, конечно, красиво само по себе, но коробит банальностью и заезженностью. Основной фишкой постановки было заявлено сочетание пьесы «Дядя Ваня» с её прототипом – пьесой «Леший», но на деле из «Лешего» в спектакль просто «перешагнули» четверо персонажей – Желтухин с сестрой (Тамулите) да отец и сын Орловские (Гирдванис и Тамоле соответственно). Связанные с ними сюжетные линии за ними не последовали, потому некоторые их реплики повисают необоснованными, а сами они присутствуют лишь для массовки – видимо, чтобы своим непрошибаемым оптимизмом и лёгким взглядом на жизнь создавать резкий контраст издёрганным Войницким. Но открытий – ноль, так что тратить на эту вещь 160 минут довольно-таки неинтересно.

26.11.2010
Комментировать рецензию

0
0
...
30 ноября 2010