Москва

Спектакль
Иваны

Постановка Александринский театр

6.7
оценить
1 час 45 минут, без антракта
12+

Грандиозная и жуткая фантасмагория Андрея Могучего по Гоголю

Андрей Могучий сочиняет сценическую рифму гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Его Миргород напоминает Кунсткамеру, а присяжные заседатели, рассматривающие тяжбу двух Иванов, — мистиков из легендарного блоковского «Балаганчика».

Как вам спектакль?
Фото пользователя
  • 10
  • 9
  • 8
  • 7
  • 6
  • 5
  • 4
  • 3
  • 2
  • 1

Рецензия «Афиши»

Фото Жанна Зарецкая
Фото Жанна Зарецкая
отзывы: 477
оценки: 158
рейтинг: 494
7

Пять лет назад петербургскую Александринку посещали только гости города, которых свозили сюда автобусами, а местные просвещенные театралы цитировали Пушкина: «Всем хорош наш императорский театр, но только вот покровитель искусств Аполлон на своей квадриге скачет из него на всех парах». В 2003 году художественным руководителем и директором назначили москвича Валерия Фокина, и тут же было объявлено, что ровно через три года в интерьерах императорского театра и в присутствии президента пройдет празднование 250-летия государственной театральной политики в России (если считать от указа Елизаветы Петровны 1756 года о создании первой профессиональной актерской труппы). Тут уж принялись вспоминать Карлсона, который придумывал себе день рождения всякий раз, когда хотел заполучить от Малыша кулек карамелек. Президентская карамелька, впрочем, произвела впечатление — 950 млн рублей было выделено на капитальный ремонт театра, которого не делалось со времен Росси. И пока в золоченых орнаментах восстанавливались двуглавые орлы, а из вентиляционных труб выгребали вековой мусор (на конфетных фантиках, выставленных теперь в музее театра, значатся даты выпуска от 1870 года), актеры, лет тридцать не выезжавшие на гастроли дальше Севастополя, отправились с Фокиным в Финляндию, Польшу, Корею и за океан.

Возили единственный фокинский спектакль — «Ревизора», отмеченного Госпремией и двумя «Золотыми масками», в самом деле грандиозную комбинацию из мейерхольдовских цитат и трюков самого Фокина на тему приключений двух бритоголовых уголовников — Хлестакова и его якобы слуги Осипа — в российском болоте. Закованные в жесткую режиссерскую форму, как в корсет, актеры едва могли дышать. Зато наладилась необходимая связь времен, имперского прошлого с имперским настоящим. Но самое интересное началось после юбилея. Фокин, вместо того чтобы, блестяще исполнив задачу, вернуться в Москву, неожиданно продлил свой трехлетний контракт с министерством и превратился из прораба в художника. Все спектакли, собранные в гастрольной афише под грифом «Премьеры Александринского театра», возникли в этот период.

Для начала Фокин занялся ревизией труппы и обнаружил в закромах театра Марию Кузнецову, Николая Мартона, Виктора Смирнова, Семена Сытника, Игоря Волкова, которые постепенно заиграли в его спектаклях так, как можно работать только при полном единомыслии с режиссером. Если Фокин приглашает режиссера со стороны, то непременно «мичуринца» от режиссуры. Как поляк Кристиан Лупа, которого в начале карьеры, по его признанию, чуть не побили краковские артисты за то, что он своими тренингами «портил их лощеный стиль». Репетируя «Чайку», долговязый, совершенно уже седой Лупа ходил по сцене Александринки босиком и довольно скоро отказался от переводчика. Артистам он объяснил, что, работая над ролью, надо искать в себе «внутреннего идиота» (так Ларс фон Триер определяет иррациональную природу человека). И чуть не приплясывал, когда русские артисты приняли его условия работы. Результатом этих опытов оказалась «Чайка», где Мировая душа плавает в бассейне, половина действия происходит в сознании Нины Заречной и Кости Треплева, знаменитый писатель и известная актриса смотрятся почти карикатурами, и никакого выстрела в финале нет. Но главное, что в тысячном зале, впервые с мейерхольдовских времен, актеры разговаривают со зрителями запросто, точно те и другие сидят в уютной камерной гостиной.

Что до актеров, которые так порадовали польского мэтра, то про них разговор особый. В труппу Фокина поштучно собраны лучшие молодые силы города — причем многие взяты прямо из учебных аудиторий, тепленькими. И не только молодежи это касается. Вот, скажем, Марина Игнатова, которая пытала счастья и в захаровском «Ленкоме», и в петербургском БДТ, в новой Александринке так пригодилась со своей драматической буффонадой, что сложно теперь вообразить кого-то вместо нее в роли Аркадиной и Лизы Протасовой. С другой стороны, уход из жизни Виктора Гвоздицкого и увольнение Алексея Девотченко спровоцировали появление новых актерских имен и нового «Двойника». В прежнем спектакле жертвой номенклатурной имперской машины становится наполовину свихнувшийся эстет (таким выходил Голядкин у Гвоздицкого), в теперешнем — человек из толпы, в общем и целом вполне приспособленный к службе. Не влюбился бы в дочь начальника — сделал бы карьеру. Таким выходит Голядкин у молодого артиста Виталия Коваленко. Таким выглядит и Коваленко — Каренин в фокинском «Живом трупе»: идеальный гражданин, он свидетельствует против старого приятеля как миленький, потому что понимает, что не дело это трупу быть живым, и если стреляться, так стреляться. Каренин будто учел ошибки Голядкина — и карьера у него в кармане, и жена приятеля под боком.

Это не значит, что Валерий Фокин теперь, как Лев Додин, все свои сюжеты клещами вытаскивает из актерского нутра. Идея императорского театра Фокина не греет, зато греет идея национального — то есть театра, имеющего строгий рецепт прочтения классики. Формулу Фокина правильнее всего определить как маленькие отечественные трагедии. Маленькие — потому что герои все нелепые, неказистые, часто смешные, но уж какие есть. Их бунт против судьбы — из серии влюбиться в дочку начальника или вот, как у Феди Протасова, выйти из игры, никому не бросая вызова, потихоньку превратившись в бомжа. Ну а рок у Фокина — не метафизическая сила, а назойливый, очень конкретный чертенок. Уже в двух спектаклях — «Двойнике» и «Женитьбе» — эту роль виртуозно играет умница Дмитрий Лысенков.

Словом, за последнее время Александринка стала именно тем театром, куда можно вести гостей города и, не краснея, объяснять им, что это, мол, и есть наш добротный театральный мейнстрим. А в качестве надежного авангардиста-экспериментатора в этом театре трудится (впервые за всю жизнь на штатной должности) Андрей Могучий. Как Фокин неизменно опирается на красноречивую сценографию Александра Боровского, так Могучий — на столь же красноречивую, но еще и трансформирующуюся самым невероятным образом сценографию Александра Шишкина. Шишкин, к примеру, — это половина успеха спектакля «Иваны», номинированного нынче на «Золотую маску». В нем деревенский дом в натуральную величину рушится до основания, Иван Иванович и Иван Никифорович мечутся на разных этажах трехэтажной конструкции, пианино летит с колосников и вдребезги разбивается о сцену, настоящая лошадь везет через сцену покойника и все это — в двух шагах от зрителя, который сидит на сцене и видит, как в темноте зала мерцает барочная позолота. При этом месседж Могучего понятен с первых сцен: мельчайшая ссора имеет шанс обрести масштаб вселенской катастрофы, когда сон и реальность, жизнь и смерть, прошлая и нынешняя эпохи перепутаются так, что концов не найдешь.

3
0
...
21 марта 2008

Лучшие отзывы о спектакле «Иваны»

Фото Monique Krasunskay
Фото Monique Krasunskay
отзывы: 4
оценки: 5
рейтинг: 2
1

Стыдно мне было... да ... за мои же денежки плюнули в лицо... больше в Александринку ни ногой. Это не просто пошло, тупо, безнравственно, бесмысленно, некрасиво, но и особо мерзостно, что хороших старых актеров заставили кривляться как в плохом цирке, ну а Гоголь уже умер, он все стерпит.

2
0
...
29 ноября 2010
Фото Елена Сылова
Фото Елена Сылова
отзывы: 11
оценки: 11
рейтинг: 4
9

Соль слова
Гарны хлопцы спектакля "Иваны" А.Могучего отжигали с интенсивностью горилки в пищеводе. На сцене буквой Г зрительские ряды. Перед ними лес деревянных балок, образующих огромную клеть. Внутри нее предполагаемое место действия. Собственно, особо оптимистичные думали, что так подглядывать сквозь щелки будем в течение 2х часов..Но нет.
Поговорим об интерпретации прозы Могучим на сей раз: что у Гоголя хорошего, и что осталось в спектакле. Прежде всего, характерный язык, вкусные обороты, сочные сравнения. В общем, как какие-нибудь, вареники со сметаной, ароматные и тающие во рту. Текст звучит со всех сторон - текст автора сохранен, но части его перетасованы, как карты в колоде.
Спектакль запевают одетые в монашеское облаченье люди Ивана Ивановича (они же его сыновья), карлик (к-го пока не видно - он под потолком в "избушке") подхватывает. При этом к церковному распеву непременно добавляется "га-га-га". Ссора-то из-за животного, произносящего эти дивные звуки..Иван Иванович затягивает украинскую песню. Дивно звучит его монолог о живописности его имения в абсолютной темноте и в такой аскетичной обстановке - три с половиной человека да деревянный лес.
Длительное томление в темноте заканчивается с приходом Ивана Ивановича к Ивану Никифоровичу. Более удачное внешнее соответствие сложно представить. Изысканный аристократ с ночной рубашке (Н.С.Мартон), с манерами и выправкой, прямой, как палка (что-то в нем осталось от Аблеухова-ст.из спектакля А.Могучего "Петербург"), с тростью в руке, важный, как гусак), с серебристыми волосами рядом с необъятным паном (В.Ф.Смирнов), ленивым и неуклюжим, полным, как бочка с медом, солидным, как боров("бурая свинья"), составляют удивительный дуэт. Их превосходный первый диалог есть катализатор всего действия. Иван Никифорович лежит на огромном ковре на деревянном полу, в руке у него рычаг, привязанный к потолку, чтобы поднимать его тело. Он слушает сладкие речи Ивана Ивановича об обмене. Последний же змеем-искусителем вьется рядом. Но неосторожное слово Ивана Никифоровича, произнесенное с бульдозерной невозмутимостью, уничтожает всякое желание общаться. У обоих. И тут запускается бесовский механизм - деревянные балки поднимаются, открывая уже порядком привыкшему к полумраку глазу ослепительный зрительный зал императорского театра, металлические конструкции с музыкантами, кабинку с унитазом, настоящую лошадь с не менее настоящей тележкой. Бурная деятельность развивается во всех уголках сцены: музыканты играют, лошадь ходит по кругу, привозя мебель, группа людей поднимает пианино, "баба всякая" зовет невсякого Ванечку, хромой городничий на унитазе ээ..нет, просто сидит.. А Иван Иванович и Иван Никифорович живут в комнатушках друг над другом - один стучит ружьем в потолок, а второй отвечает ему стуком топора - такие нежные перкуссионные отношения! Примечательно, что у обоих в комнате по телевизору с оригинальным Лебединым озером, и танец маленьких лебедей длится минут 40! И вообще мы не смотрим спектакль, а слушаем художественное чтение отрывков из "Повести.." по всесоюзному радио "Маяк". Крыша едет от такого обилия героев и синхронности событий на сцене. Причем, крыша едет в прямом смысле этого слова, так как она опускается сверху на канатах. Но от этого легче не становится, ибо действие неумолимо превращается в гротесковый бред сумасшедшего. Иван Иванович на крыше видит своего сына-карлика, который тут же оборачивается гусаком и фаршируется яблоками на кухне неподалеку, причем сие действие производят остальные "дети" (взрослые мужики со скобками на зубах-признак детскости), а они по совместительству являются его людьми. Их мать же кружит белой лебедушкой над крышей, которая едет не спеша. После трапезы (!), отведав ручку собственного сына-гуся (убив его, совсем как Тарас Бульба Андрея), Иван Иванович обращается в Авдотью Федоровну и является уже к Ивану Никифоровичу с некоммерческими предложениями пустить ее на колбасу. Такой каннибализм может быть оправдан, если рассматривать гуся и свинью, как тотемных животных родов главных героев. В древности, отведав плоть вождя-тотемного предка, считалось, что его сила переходила в твою кровь.
А.Могучий ставит по-гоголевски с гротеском и преувеличением. Авторское слово шинкуется, тонко порезанными кусочками кладется на язык, задействуя все рецепторы, и непременно добавляется соль по вкусу!!!(Собственно, такие рекомендации отдает Авдотья Фёдоровна Ивану Никифоровичу по поводу обращения ее тела в колбасу..) Эта соль - и карлик-гусак, и тот же карлик-бурая свинья-воровка документов; это и бесконечность спора - годы проносятся, как герои на тележках, убеждающие нас в скором разрешении дела в их пользу; это и реплика на губернаторском банкете, о том, что спорят экс-закадычные друзья уже 389 лет. Соли в саму плоть спектакля добавляет и финальный плач "бабы всякой": песня о двух братьях Иванах, о мертвецах, пожирающих друг друга..Так и все люди в мире едят поедом друг друга из-за ерунды, из-за.. "гусака". И это убивает желание жить, связывает по рукам и ногам бечевой, приковывает к твоему врагу навеки, да так, что ты не можешь отпустить своё прошлое и не можешь с таким грузом двигаться дальше. А следовательно стоишь на месте обездвиженный и медленно-медленно катишься вниз по наклонной…Но нам с вами ещё не поздно остановиться.

0
0
...
15 мая 2013
Фото porpentine
Фото porpentine
отзывы: 16
оценки: 24
рейтинг: 14
7


Говорят, художника Паоло Веронезе однажды привлекли к суду инквизиции за то, что на заказанной ему монастырем «Тайной вечере» он изобразил «карликов, попугаев и германцев». Хоть теперь у нас и не испанская инквизиция, но режиссера Могучего, придравшись, иные могли бы тоже потребовать призвать к ответственности, поскольку в спектакле «Иваны» можно усмотреть пародию на православную литургию, главным исполнителем которой является карлик, который по ходу спектакля также выступает с пространной немецкою речью. Впрочем, поскольку общее впечатление от спектакля Могучего скорее схоже с религиозным по ощущению приносимой им очистительной силы, и я бы не спешил делать подобных упреков. Режиссура Могучего архисложна, перенасыщена различными техническими приемами, элементами циркового представления, ярмарочного балагана, при этом зрелище в целом сложно назвать развлекательным, напротив, спектакль наполнен тревожными, волнующими образами. Главным объектом внимания в спектакле является вражда Иванов, взятая как архетип могучей силы, таящейся на темной стороне человеческой души. Такой Гоголь далек от глянцевого о нем представления, отчасти свойственного трактовкам «Вечеров на хуторе близ Диканьки» в отечественной культуре. Характерное для сталинских фильмов гламурное его восприятие, которое кстати, почти без изменений воспроизведено, например, в прошлогоднем спектакле Мариинского театра, абсолютно не свойственно Могучему, которого интересует у Гоголя совершенно иное – мрачные, иррациональные стороны бытия, скоморошье темное кривляние и осознание этой темно-комической стороны как греховного начала в человеке. На такие мысли наводят пугающие образы сна Ивана Ивановича, в котором мотивы сыноубийства из «Тараса Бульбы» смешиваются с мотивами мифа о Кроносе, когда карлик-«сын» бьет отца головой в пах, затем, некоторое время спустя, отец стреляет в него с сакраментальным «Я тебя породил…», а другие сыновья, все как один с растянутыми в страшной ненатуральной улыбке какими-то специальными приспособлениями ртами, готовят этого карлика как гуся и подают на стол. Эти образы, да и в целом визуальный ряд спектакля, рисуют мрачноватую, маниакально-депрессивную картину энтропийных проявлений «буйства плоти», перерастающих в отвратительный хаос. Гоголевская тройка-Русь предстает этаким ящиком Пандоры из которого извергаются бесконечные шуты-оборванцы, нелепые и трагические одновременно, напоминающие, скорее, о персонажах другого любимого автора Могучего - Саши Соколова, чем Гоголя. Действительно, часть персонажей спектакля и декораций, кажется более подходящей поэтике «Между собакой и волком» - особенно это относится к отчетливо напоминающим советское бытовое убожество конструкциям из металлических лесов, изображающим многоэтажное жилище Иванов, где на каждом этаже стоят одинаковые, сталинской эпохи телевизоры, транслирующие «Лебединое озеро» - образ даже отчетливо соколовский, как и населяющие сцену пьяные нищеброды-инвалиды, представляющие гоголевских чиновников. И тем не менее такой подход к Гоголю является вполне успешным, вскрывает подлинно серьезную сторону гоголевской поэтики, ту мрачноватую подоплеку, в которой действуют таинственные хтонические силы. И здесь образ вражды Иванов становится столь же величественным и загадочным как эта же темная сила, например, в «Илиаде». Что заставляет ненавидеть, враждовать, не прощать? Вопрос (кажется, из вечных) об этой мрачной стороне души является силовым центром спектакля. И здесь Могучий сходится в интересах еще с одним петербургским театром, сейчас также отмечающим 20-летие – АХЕ, с их последним спектаклем «Середина черного», где авторы настолько безоглядно уходят в исследование тьмы бессознательного, что становится несколько не по себе. Однако в «Иванах» кажется есть «свет в конце тоннеля», который появляется после предфинальной сцены скоморошьего, очевидно отсылающего к фильмам Кустурицы трагикомического восточноевропейского веселья со всем его маниакально-депрессивным магическим реализмом, которую сменяет странная, напоминающая уже об одной из картин Дантова ада легенда о двух мертвых рыцарях-Иванах. В финале вражда двух бывших друзей оценивается на суде, который является и последним судом. Здесь уже печальные ноты Гоголевской поэтики окончательно освобождаются и от буйного жизнерадостного веселья и от иррациональной меланхолии и начинают звучать подлинно трагически, очищающее и молитвенно, чему весьма способствует аскетичная и по барочному изящная музыка Александра Маноцкова.

0
0
...
18 декабря 2009