Театральная афиша Москвы

Спектакль Маниозис

6.1
Театр: Маниозис

Отзывы пользователей о спектакле «Маниозис»

Фото Двѣнадцать
отзывы:
7
оценок:
7
рейтинг:
3
7


Когда человек, перед тем как испечь хлеб, сам выращивает пшеницу, из которой будет сделана мука, а после - несёт этот хлеб другому человеку, действие начинает приобретать оттенки ветхозаветного смысла. Так и режиссёр, сам написавший музыку к своей опере, предстаёт как-бы сверхличностью. Он и демиург, и его воплощения - сослаться в неугодном слове на что-то одно уже не представляется возможным. Наступает резкость откровения - некая форма эксгибиционизма, с которого, в его образном значении, и начинается спектакль. Расползается чёрный занавес, шелестя признаками неживой материи, за ним - Дирижёр отмеряет ритмы. Персонажи - где-то на ступеньках, под созвездиями, прислушиваются к зарождению Сверхновой. Вот стоит Автор с замыслами наперевес, из под которых сбежит его Протагонист, а, чуть после из небытия - явится изумительной красоты барышня Диотима (последствие классического образования с его диалогами Платона). Главным же героем становится язык их пения - смесь немецкой речи и латыни с частями вымышленного "эсперанто" и предыханий. Вербальное воспитание, как изучение мелодики голоса в ритме. Перевод на русский, в лице персонажа Автора, становится бытовой, но, при этом, верной подачей отрешённого текста, со стороны самого актёра, и минимализма по содержанию, в отношении созданного либретто. Графичность форм и мизансцен, та самая "чистота порядка", о которой размышлял Хармс в письме к Клавдии Пугачёвой, начинает со временем пульсировать, то есть ощущение льда заменяется его таяньем - вот, пожалуй, самое точное определение со стороны явившегося зрителя. Музыка складывается из вещей случайного мира, из плавно вскинутых взглядов Возрождения, или же детства его. Нужно быть романтиком, чтобы слышать подобное - как Людвиг, король баварский, расслышал гениальность в музыке Вагнера, заперев её в кирпичи своих сказочных замков. Первый акт заканчивается сценой насилия, но не того, о котором привычно мыслить - крик здесь имеет форму надорванного ручья, девушка, принёсшая хлеб уже никогда не поднимется с этого паркета, ей нечем дышать отныне и до века. Неизвестно в чём больше красоты, в актрисе самой, или же в её сценической смерти. Антракт. Возникают мысли о "золотом сечении", стоя на ветру улицы Тверской, пока там, на сцене двигают ящики, затяжка-выдох, ушли обратно. (Вспышка из немецкой литературы - Адриан Леверкюн сидит в плотно завешенной от всякого света комнате, он, кажется, знает чем всё это кончится - композитор, в предверии следующего шага).
Вновь открывается, самим режиссёром, столь же чёрный как и прежде занавес, и начинается Акт Второй. История движется дальше - когда на ложке греешь вату, а потом её внутривенно гоняешь - возникают малознакомые люди кругом тебя. Возникает желание выяснить своё причастие к ближнему.. Набор табельных инструментов из дамасской стали, дух мертвецкий и небывалый. Но, ровно те же самые вещи, которые так изумительно работали в Первом акте, почти неожиданно для самого себя перестают работать. То есть язык, столь тонко созданный однажды, при его повторе, спустя какое-то время, перестаёт быть чудом, он теряет своё право стать Единственным в твоей жизни. При этом он не уступает по качеству существования акту Первому - он столь же подробен и внимателен, столь же воздушно в белизне своей пальто на милой сердцу Диотиме - быть может чуть более направлен в сторону распознания самого художника, а не мира вокруг него, но суть здесь в ином. Он не делает этого следующего шага. Ключи так же блестят серебром, но - это те же самые ключи, они бьют из под земли, но уже не вода здесь должна литься, но Нечто совсем иное, в озарении своём неизвестное. Всякое развитие является заложником своего начала, особенно если разговор идёт о сильном художнике. Эта опера оказалась настолько цельной, что не вытерпевает никакого разделения. Так дети, сказав в незнании своём что-то Истинное, повторяют фразу эту вновь и вновь, не находя уже, впредь, такой же радости у взрослых, тогда как нужно было остановить время и остаться в нём..
В антракте, Александр Белоусов стоит у входа в театр, беседует с художником по свету, который, к слову сказать, дело своё ведает чудесно - проходящий мимо молодой человек спрашивает у него:
-Не знаете ли где здесь цветочный магазин поблизости? ,- на что Александр:
-В Мамоновском переулке есть один, Цветы 24. Но там опасно..

Там мог ответить только человек, глубоко чувствующий эту Жизнь..


Двѣнадцать

0

Галерея