Фильм

Смерть среди айсбергов

«Вы знаете, что косатки моногамны?» — предупреждали капитана Нолана (Харрис). Нет, он вздернет на дыбы своей охотничьей шхуны самку кита и посмотрит, как у нее случится выкидыш и как, скинутая с борта, она прикончит себя, ринувшись под лопасть. А наутро ее самец отбуксирует труп в рыбацкий поселок и бросит капитану смертельный вызов.

Кинопоэма о дуэли кита и человека — проект амбициозного Дино Де Лаурентиса, к которому он привлек цвет итальянского кино (художник Марио Гарбулья, например, работал на всех фильмах Висконти, а также у Сергея Бондарчука и Никиты Михалкова). В 70-х на «Смерть среди айсбергов» водили детей: пугать откушенной ногой секс-бомбы Бо Дерек. Отпугавшись, пора обратить внимание на красоту фильма. В сцене, когда шхуна Нолана уходит на дуэль, на крупном плане — обтесанное морским ветром лицо Харриса в капюшоне, напоминающем кольчугу; за ним в серо-голубую перспективу уходит змейка поселка с причалами и выстроившимися вдоль них фигурками. Кадр — кинематографический эквивалент Брейгеля. В бескрайних белых льдах, на которых спрессовались в черные точки люди, в поступательном движении мелодии Морриконе (пожа­луй, лучшей из им написанных), в стали глаз Шарлотты Рэмплинг — холод, гнев и гармония нездешние. Наконец, бой кита с человеком: соотношение размеров противников придает картине вид апокалиптического виде­ния. Стоит ли ждать апокалипсиса, чтобы оценить заново неузнанный ­шедевр?