Ярчайший момент фильма — топающий по универмагу, ну, или супермаркету герой Николаса Кейджа и собирающий в корзинку с колесиками бутылочки с огненной жидкостью. Собственно, для меня это и есть вся суть картины, и показывать замеченные разными людьми истории параллельно любви пьяницы и проститутки, или же показывать драму человека с бутылем, либо повествовать историю о том, как два персонажа жизни, выброшенные из социума пытаются быть вместе, было не нужно, не нужно было, нужно было не, не было нужно. Ну, ребята, если это все и есть, а это и вправду есть, то настолько неявно, что не хочется за героев переживать. А не хочется по очень простой причине — им хорошо живется в их состояниях. Никаких внутренних терзаний, никаких размышлений о возможности изменения жизни. Вместо этого — деревянные персонажи, несмотря на то, что каждый в течении фильма произносит слова, после которых ему нужно верить и болеть за него. И веришь больше героине Элизабет Шу. Ее роль более драматичная, героиня одинока и ее одиночество столь сильно и ярко, что она готова просто находиться рядом с суперменом-пьяницей не получая ничего взамен. Тогда как поглотитель зловонного яда, персонаж Кейджа, находит смысл жизни в вечном вальсе с бутылкой Вискаря с большой буквы «В». И этим двум персонажам не по пути. И почему режиссер не показывает драму? Я хочу драму каждого из них, я хочу рваться на куски как от героини Джии, пусть и там есть свои косяки. А мне снова тыкают в нос бессмысленно проходящими днями. Драмы нет, сердце не рвется, чай я уже допил. Только сиськи Элизабет Шу и по ним течет «элхагэл». Ну и пара отличных дождливых джазовых кадров (типа метафора) с Кейджем на улице. Фиггис.
