Не то Европа, не то Азия, Содом и Гоморра, ислам, вымаравший православие, мечети поверх храмов. Стамбул засасывает каждого, кто туда попадает, выжимает из него все соки, а потом выплевывает с безразличием соковыжималки к апельсину. Человека трясет и лихорадит, а городу все равно. Очень скоро человек чувствует приятное опустошение, которое немедленно заполняется стамбульскими цветами и запахами, взглядами и шорохами. Это место до странности осязаемо. Понять его нельзя, не почувствовать — невозможно. Ты здесь явный иностранец — ну и ничего страшного. Тут все иностранцы — ведь город сам по себе, а люди тоже по себе сами.

Стамбулом заболеваешь еще в самолете — когда видишь полумесяцы мечетей, царапающих небо, на клочках хаотично застроенной суши. Потом заводишь знакомство с городом — узнать его хотя бы на четверть не получится никогда, оттого он так привлекателен. Ты привыкаешь к вою муэдзинов, к тому, что каждая дверь ведет не туда, куда думаешь, а любой маршрут никогда не получается повторить дважды. Получаешь нечеловеческое удовольствие, обнаруживая небесной красоты золотые мозаики под куполом Святой Софии, снаружи похожей на гигантскую жабу. Осознаешь, что в городе слишком мало женщин, и думаешь, что многие из них сидят сейчас по домам и чистят фисташки для тех самых сладостей, которые ты жуешь и не можешь остановиться, пока не заболит челюсть. Замечаешь, что слишком много мужчин подолгу сидят в парикмахерских, где их не без удовольствия намыливают и бреют опасной бритвой мастера с блестящими глазами. Уже в первый день ты точно знаешь, что одному в Стамбуле делать нечего: он слишком чувственный, чтобы не держать кого-то за руку, пробираясь по путаным улицам Большого Базара, не заглядывать в глаза, уплетая вместе кокоречи и лахмаджуны, не прикасаться губами к волосам, рассматривая мозаики в апсидах церкви Паммакаристос, она же мечеть Фетие.

Стамбул — город на земле, под землей и над землей. Здесь то поднимаешься, то спускаешься, то проваливаешься сквозь булыжники, то плюхаешься в воду. Каждый день, хочешь того или нет, будешь переходить длиннющий Галатский мост через залив Золотой Рог. Удивишься ровному строю рыбаков, которые торчат там, как солдаты на посту в любую погоду, вылавливают, может, пару рыбок в день — но с места не двигаются. Побываешь в кварталах, где из окон торчат трубы буржуек, где темно и туманно, но как-то очень покойно. Будешь плавать на паромах вместе с сотнями людей, замотанных в шарфы, и наблюдать за движением их юрких глаз. Вдруг провалишься в подземное водохранилище Йеребатан, где ритмично капает вода и бьют хвостами рыбы. Будешь до одурения вдыхать запахи специй на Базаре; тебя обязательно захотят объегорить, и не надо сопротивляться — это часть программы. Полюбишь Ататюрка — как родного дедушку: его фотографии есть даже в туалетах. Будешь радоваться хлюпанью в ботинках и видеть пожирающую тебя толпу в приятном расфокусе. Сколько бы дней ты ни провел в Стамбуле и сколько бы ни увидел — это ничто по сравнению с тем, сколько здесь всего понапрятано: сами стамбульцы этого не знают. И ты будешь возвращаться сюда при первом же свободном выходном и первых лишних долларах, потому что поверишь в то, что двенадцатимиллионный мегаполис, где самые опасные люди — отвергнутые продавцы ковров (rejected carpet salesmen, как называют их местные), — это твой город.