Лишь тот, кто впервые в жизни затянулся плотным джойнтом сорта «белая вдова», увидит в Амстердаме (в переводе — «дамба на Амстеле») столицу: относиться к этому городу как к центровому по меньшей мере странно. На глаз москвича Амстердам маловат. Дома, площадь фасадов которых столетиями высчитывалась сообразно объему брюха домовладельца, не идут ни в какое сравнение с берлинскими зданьицами на какой-нибудь Шпандау. Брусчатые улицы, изрезанные трамвайными рельсами, ландшафтно беднее парижских кварталов Бельвиля, а Стеделейк, Музей современного искусства, которым так гордятся аборигены, всеми своими экспозициями не может тягаться с одной-единственной выставкой в лондонской Тейт. Нелюбопытным гостям город впаривает горсти кофе-шопов, связки гоу-гоу-баров и калейдоскоп красных окон в небезызвестном квартале. Но лакомые кусочки этого города, ради которых легко забыть и Париж, и Лондон, и Берлин, надежно припрятаны, и отыскивать их — огромное удовольствие.

Попасть прямиком во времена Вермеера и Брейгеля можно без псилоцибиновых грибов — в этом городе до сих пор целы постройки десятого и даже пятого веков от Р.Х. Рояль, висящий на веревке возле круглого окна (лестницы в центральных домах такие крутые и узкие, что их не одолеет и принципиальный трезвенник грузчик), — совершенно обычное зрелище. Ни одно окно в городе не прикрыто занавеской — заглянув в них, увидишь минхейра с трубкой и кучку раскудрявых девиц.

Сюда хорошо приезжать в любое время года, кроме разве что февраля: с моря чудовищно дует. Оказавшись в Амстердаме под Новый год, видишь, как по замерзшим каналам на коньках мечутся детишки в пестрых куртках и их родители в тулупах. В мае голландцы валяются у каналов, в апреле срезают тюльпаны, в марте тычут байдарку тупым носом в камышовую заводь и кормят белых лебедей.

Самое занятное, что может быть, — некоторое время пожить по их местным законам, что означает откровенно повалять дурака. Проделать то, что в нормальном городе — с широкими проспектами и новыми домами — просто не пришло бы в голову.