Слово безумца в свое оправдание
Пока мужчина (Дефо) и женщина (Генсбур) трахались в душе под Генделя, их ребенок загляделся на красивые снежинки в окне и сделал первый в жизни серьезный шаг — через подоконник со второго этажа на белый от поземки асфальт. Потом мужчина — психотерапевт по профессии — заберет женщину из клиники, где ей, по его компетентному мнению, давали слишком много таблеток, и попросит составить список вещей, которых она боится больше всего. На втором месте в списке будет дьявол, на первом — лес, и мужчина повезет женщину в дом среди леса — превозмогать страхи. Мужчина верит в Юнга, женщина верит мужчине, потому что он — самый умный. Так что она послушно выбросит таблетки, поедет с ним в лес и, стиснув зубы от боли, пойдет босиком по траве, под которой ей чудится обжигающее пятки адское пламя. Вскоре, впрочем, выяснится: Юнг против дьявола, что плотник супротив столяра.
Все должны быть довольны. Кто считал, что четырежды каннскому лауреату место в дурке, получили его полнометражную явку с просьбой о госпитализации (причем повторной: как известно, на съемочную площадку наш герой прибыл, едва выписавшись из клиники неврозов). Кому фильмы Триера казались постмодернистским фиглярством, садистской интеллектуальной игрой на чужих нервах без всякого риска для себя любимого, те могут сменить пластинку — «Антихрист» написан собственной кровью и снят на последнем издыхании. Если раньше за кулисами триеровского театра жестокости то и дело мерещился хихикающий в кулачок автор, теперь традиционный, освященный веками расклад восстановлен — автор, как положено, корчится на экране, в зале хихикают. Кто не верил триеровским уверениям, что своих героинь-мучениц он пишет с себя, — вот таблетки, справка, разбитый об угол ванной лоб. Всем остальным, пришедшим за интересными ощущениями, в самом начале покажут красиво подсвеченный член и убьют ребенка.
Заявленный как фильм ужасов, «Антихрист» является таковым не в большей степени, чем «Седьмая печать» или «Под солнцем Сатаны». Триер всегда был слишком крупным животным, чтоб органично помещаться в рамки, придуманные кем-то другим, и из чистого жанра ему пока удавалась только комедия (когда в прошлый раз он пробовал сделать коммерческий триллер, получилась — на минутку — «Европа»). Три четверти часа элегантной психодрамы с двумя хорошими актерами (больше в кадре — ни души) на полуслове прерываются выходом слегка подгнившей лисички, которая голосом режиссера анонсирует наступление конца света, — о дальнейшем надо рассказывать языком судебной медицины, а лучше не рассказывать вовсе.
Парадокс: при своей репутации садиста и злодея («Говорят, вы дьявол, что, правда?» — спрашивала одна шведка в одном знаменитом телеинтервью) датчанин всегда обходился малой кровью, а то и совсем без нее. Пока интеллектуалы Европы и Азии в едином гуманистическом порыве плескали в объектив красным и лезли опасными лезвиями в нежные места, триеровские герои гибли целомудренно, как в театре или старом голливудском кино. Ему не было смысла мараться, его формулировки резали эффективней и чище любой бритвы. И теперешний его выход — по колено в крови, с ржавым мясницким инструментом в нетвердой руке — это одновременно дико, нелогично, но вместе с тем и смешно тоже: живо видится, как за минут 30 до финала Ханеке с Ким Ки Дуком, зажимая рты, бегут к выходу. Очищающая боль? Насилие — метафора? Ну, идите ко мне, сейчас все сделаю.
Продукт определенно не слишком здорового (по крайней мере на момент съемок) ума, «Антихрист», тем не менее, совсем не хочется квалифицировать как частный медицинский случай. Не только потому, что большой художник, даже наевшись антидепрессантов, все равно неплохо конвертирует личный опыт в универсальный (кто чуть-чуть не узнает себя в двух мечущихся в тумане безымянных аллегориях, тот, видимо, по утрам здоровается с зеркалом). И даже не потому, что Триер слишком долго и красиво шел на острие атаки, чтоб считать этот галоперидоловый кульбит брюхом вверх его личной проблемой. Последовательность — любимая добродетель и главный грех триеровских героинь, и сам он, даже слетая с катушек, даже погибая, остается до ужаса последователен и внятен. Сходя с ума, он не теряет способности изящно и точно формулировать клиническую картину. В его волшебном лесу рвут друг друга на куски не столько мужчина и женщина, сколько разум и чувства, невинность и опыт, выясняя в процессе, что разум — это довольно глупо, а природа — нечеловечески страшно. Триер в этом бою ставит на разум, предлагая задушить природу, пока не поздно, и бежать по наливным лугам к ближайшей автостраде — покалеченным, бесконечно далеким от нормы, но хотя бы живым. «Видите, — говорит он светским тоном, пока санитары за спиной возятся со смирительной рубашкой, — как бывает с тем, кто считает себя самым умным». Видим, Ларс, видим.