«Необратимость» для всей семьи
Слепой нью-орлеанский часовщик (Котеас), у которого на Первой мировой убили сына, сделал для местного вокзала красивые часы, идущие задом наперед, и уплыл на лодочке в океан, так и не узнав, что его частный протест против хода времени получил странное продолжение. В день окончания войны у пуговичного фабриканта Томаса Баттона (Флеминг) умерла при родах жена, произведя на свет крохотного старичка (Питт), которого расстроенный отец сперва хотел утопить, но потом подбросил в ближайший дом престарелых. Усыновленный негритянкой из обслуги (Хенсон) старичок рос, набирал вес, избавлялся от морщин, лысины и артритных узлов. В двадцать он выглядел застенчивым дяденькой в летах, в пятьдесят — тридцатилетним. Был моряком, чуть-чуть воевал, в 60-е купил мотоцикл. Конкретного применения себе не нашел (да, кажется, особо и не искал) и заметный след оставил лишь в сердце одной женщины (Бланшетт) — она в далеком 2005-м будет просить свою взрослую дочь (Ормонд) почитать ей из баттоновского дневника в палате для умирающих, пока за окном собирается с силами ураган Катрина.
Вынув диковинную фабулу из скорее юмористического, хотя и грустного рассказа Фицджеральда (герой которого родился умный и с бородой, а к старости впал в детство, причем на разных этапах жизни одинаково раздражал окружающих), великий технолог Финчер попытался с помощью привычных инструментов и средств — скальпеля, паяльника, электрошока — превратить анекдот в эпическую мелодраму и впервые в своей фильмографии потерпел полномасштабное поражение. Да, в «Баттоне» он совершает революцию, окончательно превращая цифровые эффекты из палки-копалки в инструмент художника, попутно возвращая технологии кино давно утраченный ею волшебный статус: лилипут, которому на компьютере приставили голову Брэда Питта, — это просто хороший фокус, а вот 19-летняя Бланшетт, танцующая как Плисецкая, или взаправдашний Питт времен фильма «Знакомьтесь, Джо Блэк», выходящий на экран ближе к концу, — это, как положено настоящей магии, здорово, непонятно и страшно. Но проявляя дьявольский перфекционизм по технической части, Финчер с обидной легкостью пускает на самотек — возможно, просто в силу масштабов проекта и банальной нехватки человеко-часов — все то, ради чего вообще нужны и компьютеры и магия. Его Баттон похож на профессионального больного, чья биография исчерпывается диагнозом: если он хоть что-то узнал и понял за 70 c лишним лет своей пущенной задом наперед жизни — это что-то явно осталось за кадром. Его заурядность — не столько живое свойство персонажа, сколько результат авторского недосмотра: чувствуется, что режиссер был слишком увлечен технической стороной вопроса, чтоб думать о чем-то еще. Героиня плавится от любви, как чернобыльский реактор, но сценарист (оскароносный адаптатор «Форреста Гампа» Эрик Рот, самодовольно вворачивающий самоцитату про «надо пописать» в самый неподходящий из диалогов) дает ей всего два прилагательных для описания возлюбленного: сперва «ты странный» и годы спустя — «ты такой молодой», больше об этом красивом, обходительном, ни разу за фильм не выходящем из себя человеке сказать действительно нечего. Возможно, именно потому, что сказать нечего, амбициозная философская конструкция так быстро оборачивается поучением про то, что жизнь прожить — не поле перейти. Обобщения такого рода мог бы позволить себе Спилберг (когда-то, кстати, думавший снимать «Баттона» с Томом Крузом), но Финчеру с его умными руками и ледяным сердцем слишком поздно записываться в сентименталисты. Когда он вслед за Гаспаром Ноэ говорит, что время уничтожает все, веришь, что так оно и есть (тем более что так оно и есть). Но когда тут же через запятую торопится добавить, что кое-что кое-где все-таки остается и вообще главное в жизни найти себя, возникает (надо сказать, впервые с данным режиссером) стойкое ощущение, что обращаются не к тебе.