Многофигурная мелодрама про парижские улицы
35-летнему танцовщику Пьеру (Дюри) сказали, что его сердце скоро остановится. Ожидая вызова (вроде в больницу на трансплантацию, хотя понятно, что скорее — на тот свет), он целыми днями сидит на балконе своей мансарды, разглядывая людей внизу. Его сестра (Бинош), мать-одиночка и участник районного самоуправления, хочет помочь и даже берет отгулы, но вместо спасибо слышит невежливый совет заняться своей личной жизнью. Все остальные в городе заняты именно этим. Зеленщики на продуктовом рынке (Дюпонтель и Лелуш) вовлечены в несколько грэм-гриновскую коллизию с общей возлюбленной. Похожий на Эдварда Радзинского профессор-краевед (Лукини) шлет эсэмэски в стихах приглянувшейся студентке. Из далекого Камеруна через границы и водные преграды в Париж пробирается симпатичный африканец-нелегал — тоже отчасти с романтическим умыслом.
Француз Клапиш, автор симпатичных и неглупых зарисовок про эмоциональную жизнь Шенгенской зоны («Испанка», «Красотки»), явно дошел до распутья, поджидающего многих постановщиков романтического кино, — когда надо уже или снимать «Реальную любовь», или окончательно становиться мизантропом. В «Париже» он пытается сделать и то и другое. С одной стороны, Дюри (всегдашний клапишевский герой-лоботряс), кажется, допрыгался — хватает ртом воздух, держится за сердце и шепчет: «Как так, почему так скоро?»; предписанная классиком норма — одни похороны на фильм — превышена втрое; половина героев, включая зеленщиков, ходят, скособочившись от разных душевных травм. Другое дело, что в поисках доказательств того, что жизнь к сорока годам все-таки не заканчивается, Клапиш предпочитает обращаться к панорамам ночного Парижа. А любовь на парижских улицах давно уже что-то вроде медведей на московских — заводить шарманку на эту тему и приезжим уже не вполне ловко, а уж резиденту, как бы мил и умен он ни был, через полчаса хочется пожелать засунуть свою башню и Монмартр с Пер-Лашез куда подальше. В этом смысле идеальным зрителем «Парижа» может быть как раз целеустремленный камерунский беженец — кажется, он один способен слопать весь этот топографический романтизм и не почувствовать легкой изжоги. И те, кто сумеет уподобиться ему, безусловно, счастливей тех, кто уже почему-то не в силах.