Гоцци в театре буто
Николай Рощин — персонаж поколения конца 1990-х, из тех, кому скоро сорок, кто родился в одной стране, окончил театральный институт в другой, а живет теперь в третьей — и, заметьте, без всякой эмиграции. Все эти годы его сверстники-режиссеры встраивались в театральный процесс и занимались кто чем: возрождением классики, отрицанием классики, «новой драмой», репертуарной рутиной, дешевой антрепризой или дорогими корпоративами. Маргинал Рощин, вооружившись именами Гротовского и Арто, упрямо торил свою дорогу, ездил учиться к Мину Танаке и Терзопулосу, строил свой театральный монастырь, а заодно и собственную биографию. Его сфера — лаборатория, архаика, театр-ритуал; область, в которой можно сделать прорыв, а можно красиво умничать, и где сакральное от подделки отделяет очень тонкая грань. Десять лет назад худрук РАМТа Алексей Бородин дал своему ученику Рощину карт-бланш, и из соединения лаборатории с репертуарным театром возник «Король-олень», одна из лучших постановок Гоцци на нашей сцене. Без всяких примет комедии дель арте в ее привычном псевдопраздничном изводе эта страшная сказка была ближе к средневековому площадному театру: в ней играли косноязычие, серое, бедное — условная пластика и «старинная» (самодельная) театральная машинерия. «Ворон», поставленный в этом сезоне в подвальчике на Сретенском бульваре, обозначил новый вариант отношений Рощина с Гоцци.
Места для зрителей располагаются с трех сторон вокруг белого прямоугольника просцениума, в глубине сцены работают раздвижные решетки. Черная прозодежда актеров, резкий свет, фиксированные мизансцены — в профиль, между двумя рядами зрителей; голоса — натужная гортань, взрыв на выдохе, почти лай. Комедия изо всех сил старается не быть смешной, и это поначалу кажется ее единственной сверхзадачей; но постепенно через зажатое существование начинает прорастать скупая ирония. Сначала вырывается жест, изображающий ворона; потом в звучании монотонных голосов абсурдными — а потому смешными — становятся все действия, понятия, слова. Сюжет фьябы (сказки) развивается как в голливудском кино: король Милон убил ворона, потерял покой и сон, и спасти его может только девушка, волосы которой черны как вороново крыло. Брат короля находит и похищает девушку, но ее отец насылает на него проклятие: от этих подарков король погибнет, а если брат предупредит его, то сам превратится в камень. Брат выкручивается как может, но все-таки превращается в камень — в этом спектакле неожиданно забавным образом, и спасти его можно только одним способом: убив несчастную девушку. С этого момента ритуальное действо, не теряя серьезного выражения лица, превращается в гомерически смешной гиньоль и в темпе гиньоля несется к финалу. Интересная деталь: примирения братьев с волшебником и чудесного воскрешения девушки, написанного Гоцци, здесь нет. А иначе Рощин не был бы Рощиным; как говорится, умерла так умерла.