Авторское высказывание обо всем и ни о чем — самый дорогостоящий бельгийский фильм в истории
В 2092 году 117-летний сморщенный старик по имени Никто (Лето) лежит в белоснежной палате в госпитале Нью-Нью-Йорка. Перед его носом машет крылышками телекамера: в прямом эфире умирает последний на Земле человек, у которого нет дающей квазибессмертие персональной свиньи-донора. Доктора и журналисты донимают беднягу вопросами, но Никто то не помнит ничего, то, наоборот, помнит чересчур много: трех альтернативных жен (Крюгер, Полли, Лин Дан Пам), кучу несочетающихся детей, массу взаимоисключающих карьер и дюжину вариантов собственной смерти. С тех пор как в 9 лет родители предложили ему решить, уехать с мамой (Литтл) или остаться на железнодорожном полустанке с брошенным мамой папой (Айфанс), Никто разучился выбирать и на любой значительной жизненной развилке отправляется сразу по двум направлениям. Или наоборот — никуда не отправляется, а застрял на той самой платформе и не по-детски подробно воображает все последствия возможного выбора.
После 13-летней паузы бельгиец Жако Ван Дормель («Тото-герой») решил высказаться обо всем сразу — о теории суперструн и эффекте бабочки, о механике любви и психологии всех возрастов, о будущем человечества и свойствах памяти. Встряхнув и перемешав все это, он довел хронометраж до 140 минут повторением во всех ракурсах всевозможных скоропостижных смертей главного героя. То, что получилось, поражает кинематографической красотой, но красота эта похожа на хипстерскую красоту Джареда Лето, симпатично окружающую огромные, но совершенно пустые голубые глаза. Застряв на полпути между «Наукой сна», которая не требовала оправданий в силу душевной простоты, и «Внутренней империей», потребовать оправданий у которой не решился бы самый злобный критик, «Господин Никто» — к чести Ван Дормеля, кристально ясный для такой ребусной структуры — провоцирует только один вопрос: «Зачем?»