Он пил молоко до белых усов, дружил с фикусом и тихо перся от мюзиклов с Джином Келли. Она таскала под мышкой свалявшегося лопоухого зайца, диктовала отрывки про собачку по имени Сократ и разговаривала по телефону взрослым голосом. Вместе они изучали стрелковое дело, отход с позиций, сбрую-амуницию и частный кодекс мокрушника с причудами: ни в женщин, ни в детей. Вечные странники, Жан Вальжан и Козетта новых времен, они нашли наконец адекватный ответ очередному веку детоубийства, плиссированного лицемерия и ментовского разбоя: «Прицел откроешь последним — бликует».

Эра попранных норм ухватилась за последнего героя, экстраклассного убийцу с правилами, и за наследницу этого класса и этих правил. Они вечны, как несправедливость блошиных кварталов. «Жизнь всегда такая или только в детстве?» — спросит она сто лет спустя, протирая ветошью затвор. «Всегда», — ответит он, передавая обойму. Вы слышите стрекот кузнечиков, менты позорные? Рубите мебель на гробы.