Под утро под ударами тяжелого огнетушителя человеческое лицо превращается в кровавое месиво. Чуть раньше, ночью, обезумевший Маркус (Кассель) ищет в ночном клубе насильника своей подруги Алекс (Беллуччи). Еще раньше, вечером, Алекс жестоко и долго насилуют в подземном переходе. Еще раньше, днем, Маркус и Алекс едут в метро и говорят, говорят обо всем на свете. А еще раньше, ослепительным солнечным утром, просыпаются вместе, даже не подозревая, как скоро судьба неумолимо разрушит их жизнь.

Этот невыносимый шедевр, страшный сон в обратной перемотке, производит эффект, не сравнимый с обыденным киноопытом. Посмотреть его — все равно что заглянуть в ту самую, описанную в загадке Леонардо да Винчи, кромешную яму, что «начинается с конца и заканчивается с начала». Ноэ снимает свое кино вопреки линейным законам, потому что только так можно убедить в том, что «время убивает все». Но в своем отчаянном ультразвуковом вопле (первые — то есть последние — полчаса сопровождаются шумом в 28 кГц, внушающим зрителям подсознательную тревогу и тошноту) фильм идет еще дальше, вырываясь за пределы привычного измерения. Кажется, что — вне зависимости от авторского замысла — сам бесстрастный и безжалостный Хронос зажмуривается и подает назад, не в силах вынести этот кромешный ужас. И пролетев по инерции постельную идиллию начала (конца), время навечно исчезает в точке, где бьет по глазам вселенский стробоскоп, а слова «было» и «будет» не имеют уже никакого значения.