Новый роман; гораздо радикальнее «Матисса»
Не Джон Гришэм, прямо скажем: сюжета нет, есть рамка — внутри которой синтезируется, из живого, некипяченого материала роман, который не столько роман, сколько огромное — и непролазное, вызывающее недоумение, «с неокончательным смыслом» — стихотворение. Строится оно на аритмичном повторении некоторых лейтмотивов: биография Хлебникова, детство, театр, насилие над женщинами, универсальный общий предок, нефть, соколиная охота, кит, джейраны, тюльпаны, яхтсмены, дервиши, бен Ладен, Персармия, Баку, революция, реформация, бахаизм, ислам. Илья Дубнов (гражданин США/геолог/биолог/математик/фотограф) возвращается в Баку, где провел детство. Его старый друг, иранец по происхождению, Хашем теперь смотритель Ширванского заповедника. Хашем самоидентифицирует себя с Хлебниковым, он как бы «одушевленный памятник» поэту: тоже дервиш, тоже авангардист, тоже пытается изменить реальность при помощи воображения, модернизировать религии, «стать живым словом» — и таким образом «вписать себя в книгу». Странный, то есть рассказчик, описывает жизнь и быт других еще более странных существ, так или иначе мигрирующих в сторону Персии (метафора абсолютной свободы) и Хлебникова (идеального «перса»: «Нужно, чтобы каждый стал Хлебниковым»).
Иличевский — писатель с слишком жадным зрением, с слишком ненасытным аппетитом на зримое и незримое, на природу и на метафизику; он ведет себя в мире как солдат-срочник, попавший в женское отделение бани, — хватается за все подряд и ревет от восторга.
Его так прет от ландшафта, от географии, от жизни, от истории, от поэзии, что у него случаются своеобразные нарративные обмороки; отсюда в тексте возникают — как в геноме — «темные участки, которые не поддаются вычитыванию, пониманию. Более того, их там подавляющее большинство». Увидеть, описать, зарифмовать — вот его основной инстинкт; построение конструкции, структуры, внутри которой будут существовать строчки этого «стихотворения», — необязательная опция; главное — нутряная тайна биологии, внутренняя поэзия, коды, красивая формула, а не физически совершенная оболочка. На самом деле, конечно, Иличевский «хватает» далеко не все подряд: он выбирает объекты, ракурсы, выдержку, в его фотографировании мира есть определенный расчет. Роман следует перечитывать — и вот тогда фрагменты, которые казались темными, ненужными, бессмысленными, малоинформативными, начинают рифмоваться с другими частями, наливаются смыслом, звучат… мм, поют.
«Перс» необычный — не обычный — роман; был бы обычным — получил бы приговор: «650-страничный дорстоппер; рыхлый, несклеившийся; перечитывать его?! Да вы смеетесь». «Перс» — текст-проект, с помощью которого пишущий-смотрящий пытается сам стать Словом, УВИДЕТЬ, вписать себя в книгу, найти формулу ландшафта, формулу времени, формулу бессмертия. Да уж, не Джон Гришэм, как видите; как Хлебников — поэт для поэтов, так Иличевский, если честно, писатель для писателей. До «Перса» можно дотрагиваться, только если относиться к Слову не прагматически, а, прости господи, мистически. Иначе лучше и не начинайте — себе дороже.