Комедия класса «Нормы»
Знакомая, комфортная и для самого Сорокина, и для его читателей языковая среда: конец XIX — начало ХХ века, условный чеховбунин. Подлинное время действия не названо — но, есть намеки, это примерно та же эпоха, что описана в «Дне опричника» и «Сахарном Кремле»: лет через тридцать после теперешнего.
Персонажи — доктор Гарин с кучером Перхушей — узнаваемы моментально: очевидно, что их искусственно синтезировали из многих хорошо известных литературных пар — Гринева и Савельича, Чичикова и Селифана и т.д. Сюжет… можно, теоретически, всерьез взяться за пересказ сюжета: доктор Гарин везет в некую отдаленную деревню вакцину, которая должна защитить жителей от свирепствующей эпидемии чернухи… но с какой стати делать вид, будто мы не знаем, что все сорокинские «сюжеты» — не более чем карикатурная бутафория, которая выстраивается лишь для того, чтобы поэффектнее выбить из-под нее клинья. Своего рода литературный оргазм наступает как раз в тот момент, когда декорация вдруг трещит и лопается: специфически сорокинский момент химически чистого восторга. Здесь это момент, когда выясняется, что лошади у Перхуши — «малые»: размером с куропатку, и чтобы тянуть сани, их нужно 50 штук. Экстатическое ощущение усугубляется, когда герои встречаются с карликовым мельником; а уж когда Перхуша примется топором рубить нос кингконгоподобного человека, в который заехали его сани… Оригинально, ничего не скажешь. Без иронии; в самом деле, сколько можно причитать: ах-ах, оказывается, Сорокин не умеет ничего другого, ах, он только и может, что пародировать стиль классической литературы. Ну да, другого не умеет — ну так, в конце концов, это ведь хорошо у него получается?
Мутировавшая Россия, в которой что-то произошло с размерами населяющих ее существ, выглядит исключительно органичной: фантастическое имеет под собой основу из реального. Во-первых, такая версия хорошо согласуется с фольклорной традицией: Конек-Горбунок, огромная Голова в «Руслане и Людмиле» — текстах, укорененных в народном сознании и даже не воспринимающихся как сюрреалистические. Во-вторых, нарушенные масштабы, диспропорциональность — это некоторым образом естественная реализация метафоры, натуральный продукт страны, для которой изначально свойственна «несоразмерность»: здесь слишком большие пространства, слишком большое государство и слишком маленький — человек (кстати, наномельник, возможно, есть не что иное, как комическая реализация феномена «маленького человека» в русской литературе).
«Метель» представляет собой аналог чеховской «Степи», адаптированной под читателя XXI века: идеальный «экспортный» текст — обыгрывающий классический канон русской литературы в целом и множество концептуальных клише в частности — кафкианская, энтропийная «Россия», представляющая собой дорогу из ниоткуда в никуда, запирающая человека в открытом пространстве, обессмысливающая любое целенаправленное движение; литературный интеллигент, остро переживающий свой долг перед литературным же «народом»; хтонические великаны, карлики, «витаминдеры» — живые воплощения специфического локального абсурда.
Нечего удивляться, если «Метель» — которая наверняка запомнится: и мельник-ругатель, и катающиеся по голове лошадушки, и гениальная фраза «ускоп пристиг»; «Метель», которую можно и нужно переводить, — станет той ракетой-носителем, которая выведет Сорокина на настоящую интернациональную орбиту и избавит его наконец от репутации Памелы Андерсон для славистов с хорошим чувством юмором. Репутации нелепой, несправедливой и искажающей подлинные размеры художника с амбициями Толстого и Чехова.