Ласка древностей

Искусственно состаренная бумага, страшно элегантный шрифт, нестандартного формата переплет, будто не с конвейера, а из мас­терской; не то чтобы у нас тут вестник достижений полиграфии или ваш обозреватель как-то специально ­западает на книжки с закладками-ленточками, но если кто-­нибудь еще раз скажет вам, что скоро дешевые электронные версии заменят дорогие бумажные, просто покажите этому энтузиасту в качестве наглядного аргумента этот 870-страничный том. Не надо быть Оскаром Уайльдом, чтобы почувствовать, что форма, идеально соответствующая содержанию, тоже чего-нибудь да стоит.

Это, мм, изумительная (и изумительно — вот тут уж без всяких «мм» — переведенная) стилизация под викторианский роман. 1874–1876 годы. Конфетка — 19-летняя лондонская проститутка, чьи представления о границах дозволенного в сексуальной сфере простираются достаточно широко, чтобы привлекать клиентов с самыми причудливыми запросами. Однажды с ней знакомится Уильям Рэкхэм, наследник владельца парфюмерной империи. У них возникают особые сексуальные и экономичес­кие отношения, долгосрочно-взаимовыгодные, однако чреватые осложнениями из-за социального и семейного положения Уиль­я­ма и чересчур развитого интеллекта Конфетки. Теоретически их связь может продолжаться сколь ­угодно долго — но ни секс, ни экономика, как подтверждается в очередной раз, не являются сферами, где действуют стопроцентно рациональные законы: люди склонны поступать в ущерб своим очевидным интересам и сами разрушают свое «счастье». Собственно, перед нами что-то вроде викторианского «Осеннего марафона», мелодрама о том, как мужчины и женщины сами делают друг друга несчастными, любят не тех и не так; про то, что все сами виноваты, пенять не на кого и при расплате по счетам богатые позавидуют бедным, а живые — мертвым.

Сравнение романа с машиной времени избитое, но ничего точнее не придумаешь: именно так это и работает, эпоха воспро­изведена здесь с фантастической достоверностью. Ощущение, что попадаешь внутрь диккенсовских томиков, только с акустикой долби-стерео и всеми возможностями современной широко­форматной камеры. Более короткое и точное описание формулы «Лепестка» звучит так: Диккенс + секс. Да, здесь так или иначе показаны почти все сферы викторианской жизни, но в центре, так или иначе, то, что определенно больше всего интересует и автора, и героев, — тела викторианцев, их половая принадлежность, брожение «биологических жидкостей». Никаких затемнений, пауз, вуалей и умолчаний — фиксируется все, и с прерафаэлитской скрупулезностью: кожные болезни, мочеиспускание, мастурбация, метеоризм… Если хотите, можете продолжить ряд сами, идея понятна — и наверняка в романе сыщется эпизод, в котором описано что-нибудь подобное; в своем натурализме Фейбер очень последователен, не сказать педантичен.

Это постмодернистский — то есть несамостоятельный, зависимый от других текст; он проецируется не на какое-то конкретное произведение; гигантской подкидной доской здесь служит вся английская викторианская литература — «Джейн Эйр», «Большие надежды», «Грозовой перевал», «Оливер Твист», «Миддлмарч». Чтобы читатель, не дай бог, не пропустил эту самую ироничную «литературность», Фейбер время от времени нарочно тыкает кого-нибудь из героев рыльцем в книжку: одна проститутка здесь утверждает, что знала самого Диккенса, главный герой заявляет, что отправляется на свидание со своим приятелем Уилки Коллинзом, а его дочь читает «Алису в Стране чудес». Мало того, сама главная героиня тоже романистка — она пишет нечто про феминистского Джека-потрошителя. Сумасшедшие жены, пропавшие дети, странные гувернантки, призраки, похотливые юнцы и глубоко несчастные мужчины средних лет — ангажирован весь набор выуженных из литературы архетипов. Для автора-манипулятора это легкие, удобные жертвы — они еще не освоились в мире капитализма с его ­массовым производством и потреблением, и поэтому даже ­самые озадачивающие их поступки в контексте описываемой эпохи выглядят относительно правдоподобными.

У Фейбера выдающиеся декорации, он очень хороший рассказчик (с особым ерническим тоном, умеющий не то что даже соблазнять читателя, а прямо-таки таскать его за собой, будто на лассо) — но никакой не Диккенс, конечно. Он явно не умеет выстраивать сцены, где действуют более 3–4 персонажей, да и вообще не самый великий на свете драматург; текст держится за счет деталей эпохи и нескольких очень тщательно выписанных характеров. По правде говоря, к середине ритм падает, вам уже ясно, что экскурсия удалась, — а еще 500 страниц. Ну да, ясно; но не бросайте, дочитывайте, и не «по диагонали» — сами себя обкрадываете, — а честно, как положено; в «Лепестке» хороший открытый финал.

Непонятно, по правде сказать, почему Фейбер — за право называться родиной которого пока еще не соперничают, однако могли бы Голландия, Австралия и Шотландия — направил свои силы в собирательство антиквариата, в пастиш, в имитацию, в тщательное воспроизведение игры между отцветшей ­лите­ратурой и отжитой жизнью. Лепестки? Зачем вообще английские писатели влезают в этот бизнес после ­«Женщи­ны французского лейтенанта»; но это уж не нашего ума ­дело. В конце концов, если литература это луна-парк, то «Ле­песток» — чрезвычайно высококачественный аттракцион. Фейбер выписывал этот роман двадцать лет — и не прогадал; в 2002-м он был доброжелательно принят в Англии, а в Америке и континентальной Европе, несмотря на труднопроницаемое (как правило, на поверку такого рода иероглифы оказываются строчками из Теннисона) название и исполинский размер (такими ­то­мами не то что дверь — ворота Спасской башни можно ­под­пирать), даже держался некоторое время в списках ­бестсел­леров. Надо ли добавлять, что роман вот-вот ­экранизируют, а еще до того по-русски выйдет «Яблоко» — «сборник рассказов, действие которых происходит вокруг ­сюжетной линии «Лепестка».