Ощупывая слона

«Пойми, — сказал Жохов, — Господь Бог сподобил нас жить в такое время и в такой стране, что за несколько недель можно составить себе состояние. Сумеем, еще и внукам хватит. Дураки будем, если не рискнем. Всю жизнь потом жалеть будем». На дворе 1993 год, и герои, никогда своими глазами не видевшие гражданской войны, тешат себя иллюзией, что они дожили до annus mirabilis; не зря единственная периодика, которую читает бывший геолог Жохов, — газета «Сокровища и клады». В стране не производится ничего, балерины Большого театра торгуют телефонным кабелем со склада в Перми — но «время было судьбоносное. Голос судьбы мог прозвучать в любом месте и в любую минуту». Неудачно дебютировав в посреднической операции, связанной с реализацией вагона сахара, Жохов попадает на бандитский счетчик — и теперь надеется продать доставшийся ему при почти чудесных обстоятельствах (сокровища и клады!) металлический диск из европия, который, теоретически, стоит тысяч двадцать долларов. Жохов фонтанирует идеями: сегодня продавать европий, завтра — письма ­Мит­терана и Тэтчер, потом кладки яиц динозавра в Гоби; если бы мир в самом деле функционировал по законам, описанным в американских брошюрках, то Жохов, несомненно, вырос бы до полноценной капиталистической акулы. Однако это ­Россия 1993 года, мало кто понимает, но здесь — коллапс ­ци­вилизации, здесь уже идет гражданская война, а еще здесь есть прошлое, которое, как оказывается, не так уж легко отпускает здешних жителей — и форматирует их настоящее и будущее. Здесь многое, очень многое повторяется — и лучше прочих знает об этом второй главный герой романа, еще одна «жерт­ва шоковой терапии» — неблизкий приятель Жохова историк Шубин.

Шубин в отличие от Жохова тип не деятеля, а ироничного наблюдателя; невесомость 90-х застала его не в лучшей форме: возраст около 40, социальная мобильность так себе, жене под видом гречишного меда продали банку разведенной олифы; единственное, что он умеет делать хорошо, — это рассказывать истории. По заказу неких сомнительных «журналов» Шубин пишет цикл статей о самозванцах — чутьем понимая сходство нынешней смуты с теми, что были в семнадцатом веке и в семнадцатом году: те же выскочившие из крепежных социальных гнезд личности, «сорвавшиеся пушки» (не случайно именно с такой сцены начинается роман про похожую эпоху — «Девяносто третий год» Гюго; вообще, Гюго — с «Отверженными», и особенно с эпизодом про детей в статуе слона, — код к «Журавлям и карликам»). Так что неудивительно, что приключения авантюриста XVII века Анкудинова, которые описывает Шубин, во многом совпадают с тем, что происходит — здесь и сейчас — с Жоховым. Очевидно, что рифмы не случайны: и там и там — и в «искусстве», и в «жизни» — реализуются сценарии, заданные самим местом действия. «Журавли и карлики» — роман не столько про конкретный 1993 год или про смуту вообще, сколько про страну, про кое-какие ее особенности, которые лучше всего проявляются в момент катастрофы.

«Журавли и карлики» похожи на то, что называется «плутовским романом»; здесь тоже в центре — комбинатор, но по большому счету Жохов руководствуется не выгодой, а чем-то еще: какая-то сила тащит его за шкирку, заставляет вести себя таким образом. И именно эту Силу дает Юзефович почувствовать; об этом роман — о метафизическом ветре истории; о том, что существует магнитное поле территории, которое оказыва­ет воздействие на траектории оказавшихся там тел, направля­ет их. В романе описана удивительная страна, которая вот уже много веков является ареной войны «журавлей и карликов» (в случае 1993 года — «сторонников и противников реформ»), и мало кому приходит в голову, что эти вечные «реформы», то тлеющая под землей, то бушующая открытым пожаром гражданская война есть не временная, преодолимая в перспективе характеристика местности, а постоянное ее свойство; вот в этом, собственно, и состоит «имперская» сущность России — экспорт немотивированного недовольства текущим ­положе­нием дел. Юзефович написал роман про самозванцев — потому что Россия некоторым образом и есть страна-самозванец, ломающая иерархию, не желающая вписываться в установленный порядок.

В пользу того, что Юзефович нащупал абсолютную правду, свидетельствует тот факт, что «Журавли и карлики», в общем, про то же, про что другие лучшие романы о послесоветской России — «Географ глобус пропил», «Грачи улетели», «Темное прошлое человека будущего», «Матисс»; Служкин, Некрич, Чибирев, Королев — двойники Жохова; просто Юзефович — историк, старше и мудрее А.Иванова, С.Носова, Е.Чижова и А.Иличевского, — нашел архетип главного героя времен cмуты — самозванец, «сорвавшаяся пушка»; точнее ­сформу­лировал то, что интуитивно почувствовали другие: иррациональность всех этих русских; им неспокойно, им не подходит общество потребления, они разбредаются, рассеиваются, бомжуют, вылезают из своих домов и ночуют в слоне, в чужой оболочке.

Весь роман — состоящий из чрезвычайно смешных и одновременно наполненных символизмом сцен — строится на удержании баланса: «вечности» и «времени», «возвышенного» и «низменного», бытовых анекдотов и эпического масштаба событий; никто, кроме Юзефовича, не умеет держать этот баланс с такой феноменальной тонкостью и точностью. Отдельная вещь — соотношение пафоса и иронии. Вообще-то, ­Юзе­фович, великий комедиограф, строго пресекает любые попытки своих героев быть пафосными (после слишком серьезных заявлений — «Встретишь Будду — убей Будду» — непременно последует авторская ремарка «Жохов чихнул»). При этом когда речь идет о народе целиком, пафос вовсе не «счихивается» — наоборот. Шубин, романный летописец, не прячется за интеллигентским штампом «не дай бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный»: ну почему же, не так часто, в самом деле, народ реально пытается управлять собственной историей. «Слушатели все прибывали, в их слитном молчании ощущалась грозная мощь народа, рожденного среди снегов для ужасов войны. Шубин сам был его частью, и мурашки шли по спине от величия минуты, в какие бы одежды она ни рядилась и что бы ни обещала завтра». Это говорит Шубин — прирожденный скептик, обвиненный ранее в чрезмерной ироничности. И вот это интересный эффект, равномерно реализованный во всем романе: когда ирония не разрушает пафос, а усиливает его; собственно, может быть, в этом и состоит «эффект Юзефовича».

Такой роман, как «Журавли и карлики», где всякий, кто ­некстати позволит себе малейшую высокопарность, моментально оказывается в комическом положении, ставит рецензента в крайне неудобную позицию — вот попробуйте, говоря об авторе, обойтись без высокопарностей: «человек с самым чутким сегодня ухом на «музыкальность» литературы», «обладатель уникального дара описывать неописуемое, подбирать слова для передачи не то что даже эмоций — нефиксируемо легких колыханий души», «роман, наполненный аллюзиями и символами, накрепко прошитый рифмами, созвучиями, соответствиями — и при этом естественный, дышащий, наполненный воздухом; текст, в котором чувствуется та самая даль свободного романа», «лазерная точность воспроизведения реальности», «энциклопедия русской жизни», «роман, сделавший бы честь Рушди и Эко». Апчхи.

Юзефович, скажем так, похож на обоих своих героев — ­разумеется, гораздо больше на наблюдателя Шубина, но и на Жохова тоже — не в том смысле, что авантюрист и самозванец, а в том, что он тоже не просто так, беллетрист-с-хорошей-по­вествовательной-техникой-и-богатым-воображением. Как Жохов, он чувствует потусторонний ветер Истории, именно этот ветер наполняет его легкие, подгоняет его в спину — но только при этом, как и Шубин, он умудряется удерживаться на месте: в «глазе урагана», в центре циклона, внутри слона.