Кончаловский объяснил, что «интеллигенция» — это психиатрический диагноз
В центре сцены — подиум. Актеры поодаль сидят на скамеечках, пока монтировщики расставляют мебель. Над подиумом экран, на который транслируют то вид за стенами театра (по Триумфальной площади между автомобилями пробираются пешеходы), то фотохронику времен самого Чехова. Помощник режиссера машет радиорубке — «стоп», а актерам — «поехали». Актеры выходят на подиум, играют свою сцену и снова возвращаются на скамейку, всем своим видом демонстрируя: здесь они обычные люди, а там — персонажи.
Андрей Кончаловский любит эту пьесу давно — в семидесятых он экранизировал ее со Смоктуновским, Бондарчуком, Зельдиным, Пастуховым. Фильм тоже начинался с фотохроники: дореволюционная выродившаяся Россия, умирающие от голода дети, Николай II на фоне убитого оленя, бабы в платках, дамы в пелеринах; хроника была слепком действительности, в картине воспроизводилась, так сказать, духовная ситуация: благородные жертвенные люди красиво опускались, подавленные собственной значительностью, бессилием и виной.
Сорок лет спустя на сцене режиссер развивает тот же прием и ту же тему. Он по-прежнему видит в чеховских героях (и в русской интеллигенции) людей, которые роковым образом заблуждаются на свой счет. Но прежде они выглядели прекраснодушными неудачниками, и режиссер откровенно любил их (в семидесятые вообще была интеллектуальная мода на неудачников). Сегодняшняя интеллигенция вызывает у него брезгливую жалость. Доктор Астров, профессор Серебряков, а в особенности труженики дядя Ваня с Соней в его спектакле — люди мало сказать нездоровые. Они повязаны между собой круговой порукой жертвоприношений, о которых другим невдомек; каждый видит неадекватность своего ближнего, но неспособен оценить собственную. Серебряков Александра Филиппенко — вращающий глазами позер, которому уже не по зубам ни искусство, которому он якобы служит, ни молодая жена, которая якобы служит ему; он понимает, что попал в сумасшедший дом, но не догадывается, что и сам пациент. Вконец спившийся доктор Астров (Александр Домогаров) удивляется, почему народ мрет у него на операционном столе. Войницкий (Павел Деревянко) походит на героя Олега Борисова из «Свадьбы в Малиновке», а мнит себя трагиком; стоило ему столкнуться с неадекватностью профессора, которому он служил всю жизнь (о чем профессору было невдомек), — и у дяди Вани начинается припадок. Но даже он хватается за голову, столкнувшись с неадекватностью Сони (Юлия Высоцкая). Миловидная Соня вбила себе в голову, что дурнушка, и смиренно повязала голову на крестьянский манер — но цену ее смирению мы понимаем в первой же сцене, когда, устав от брюзжания дяди Вани, она шваркает чашку об пол. В финале девушка и вовсе разбушевалась, смела со стола гроссбухи. Когда она заходится в монологе про небо в алмазах, дядя Ваня ужасается и держит ее за руки: Соня сошла с ума, а доктор, как назло, уехал.