О высоком со смехом
Владимир Агеев всегда тянулся драматургии, главные герои которой — идеал и действительность. Диалог этих двоих мог вылиться в столкновение искусства с бытом, как в «Пленных духах» братьев Пресняковых, мог обернуться драмой, как в «Полуденном разделе» Клоделя, мог — сатирой, как в Строгановской «Орнитологии». Ставя Макса Фриша, Агеев снова оседлал своего любимого конька. На этот раз он подстегивает его иронией. «Санта-Круз» вышел смешливым и ерническим.
В ранней пьесе австрийского драматурга-интеллектуала Макса Фриша («Санта-Крус») извечная антиномия приобретает форму любовного треугольника: Эльвира любит поэта Пелегрина, но еще больше покой; Пелегрин любит ее, но еще больше море, Барон любит море, но еще больше Эльвиру. Некогда эта конфигурация разрешилась свадьбой Барона и Эльвиры. Семнадцать лет спустя Пелегрин является в замок Барона и Эльвиры, чтобы нарушить их покой.
В символической бумажной декорации Марины Филатовой стол походит на корабль, книжный стеллаж — на корабельную оснастку, бурые ширмы кажутся мятыми и заскорузлыми в обычном свете, но в контровом просвечивают дивными морскими узорами. Мол, обыденность, как эта бумага: нужно пристально вглядеться — и она откроет свой тайный рисунок.
За актерами независимого Агеева, как и за ним самим, тянется шлейф давнего противостояния комфортной театральной жизни — со службой в репертуарном театре, дающей ощущение какой-никакой стабильности, и приработками в антрепризе. Среди них Вера Воронкова (Эльвира), которая имела бы головокружительную карьеру, будь она менее разборчивой в работе. Алексея Багдасарова (Барон) знают как актера Агеева, а он и сам руководит независимой театральной студией. Тимофей Трибунцев играет в «Сатириконе», но то и дело порывается в свободное плавание; в Театре Елены Камбуровой он играет в «1900» по Баррико гения-музыканта, который прикован к своему одиночеству и никогда не сойдет с корабля на берег. Им есть что добавить от себя к пьесе Фриша, и больше всего они добавили самоиронии — а как еще взрослым, кое-чего достигшим людям (Агеев, тот вообще перевалил за пятый десяток) признаваться в том, что они, так сказать, неисправимые мечтатели.