Спектакль

Латышская любовь

Гастроли Нового рижского театра — это спецпроект фестиваля NET и мероприятие, завершающее Год латвийской культуры в России. Для тех, кто не вибрирует от нетерпения при словах «латвийская культура», расшифруем: к нам едет Алвис Херманис.

Постоянный ньюсмейкер фестиваля NET, лауреат «Золотой маски» и престижной премии «Европа — театру» Херманис везет на этот раз сразу четыре спектакля.

Первый — «Соня» по рассказу Татьяны Толстой, его в Москве видели год назад. «Латышские истории» — это две части многосерийного документального спектакля, он в Москве впервые. «Звуки тишины» — свежая премьера, сделанная по заказу берлинского фестиваля spielzeit’europa. Три абсолютно разные вещи. Русская проза, переложенная на язык сценического бурлеска. Verbatim, собранный на улицах современной Риги и воспроизведенный актерами почти буквально. Бессловесные актерские этюды на темы 1968-го. Разные вещи, отмеченные при всех различиях общим почерком, знакомым по всем спектаклям Херманиса, будь то постановка гоголевского «Ревизора», инсценировка сорокинского «Льда» или лучший, наверное, его спектакль — физиологический очерк из жизни стариков под названием «Долгая жизнь», за него Херманис и получил в прошлом году «Золотую маску». Все они играют на одной и той же струне — коллективной памяти. Все они — о маленьких людях, барахтающихся в обыденности дней, все — подробны в деталях и достоверны, о какой бы эпохе ни шла речь — шестидесятых, восьмидесятых или фантастическом сорокинском будущем.

Поиск этой универсальности — то, что когда-то объединяло Херманиса с Евгением Гришковцом (ближайший пример для сравнения). Недаром Херманис ставил «Город» Гришковца, и сам Гришковец ставил в его театре «По По». Только Гришковец в поисках универсального языка стал со временем уничтожать из него конкретные детали. Достаточно сказать «город», считает Гришковец, и ни к чему говорить, какой именно; можно вспоминать о детстве и мороженом, но боже упаси называть сорт — одни любят шербет, другие пломбир. Покуда Гришковец, рассказывая об универсальных человеческих переживаниях, вытравливал из них все конкретное, Херманис пошел другим путем. В его спектаклях, как правило, не говорят о переживаниях, а зачастую и вообще не говорят, они рождают переживания в зрителях, основываясь именно на достоверности деталей. Довоенные шифоньеры, салфеточки, курица, запеченная на банке, чулки на резинках в спектакле «Соня». Тазы, радиолы, запах тлена, исходящий от стариковского тряпья в «Долгой жизни». Вонь комбижиров советской столовки, где происходило действие в «Ревизоре». Бабетты, транзисторы, отутюженные утюгом локоны в «Звуках тишины». Эти кнопки неизменно включают коллективную память зрителей — неважно, видели они эти бабетты в жизни или на экране. Но в первую очередь они включают память и воображение актеров. Среда, которую художница Моника Пормале с археологической подробностью воссоздает на сцене, заставляет актеров соревноваться с нею в достоверности. И они — наблюдательные, натренированные миметические виртуозы, — как правило, никогда не проигрывают.

С годами афиша Нового рижского театра сложилась в один мегатекст, так что порой для нового спектакля в ход идет старая декорация. В той же коммуналке, по которой московская публика пробиралась к своим местам на «Долгой жизни», разворачивается действие «Звуков тишины». Только там был финал жизни и последний, может быть, Новый год, а здесь — ее начало и сплошной восторг. Коммуналка еще не успела зарасти хламом и скорее напоминает общежитие, здесь еще только учатся целоваться и ловят самодельной антенной мелодии Саймона и Гарфункеля, одна из которых дала название спектаклю — «The Sounds of Silence». Музыка разливается в эфире, как ощущение свободы и счастья, которого впереди навалом, но его все равно собирают в банки, чтобы запастись на годы. И наше знание о том, что 68-й — это еще и танки в Праге, создает стереофонический эффект. Воспоминание о пропахшей плесенью и тленом «Долгой жизни» добавляет эфирным «Звукам тишины» еще одно измерение.

«Звуки тишины» — спектакль о том времени, когда мама Херманиса была беременна им. Идея «Сони» пришла к Херманису, когда он увидел, как его актер Гундарс Аболиньш изображает собственную мать. «Долгая жизнь» тоже была списана с натуры. Как и «Латышские истории» — монологи солдата, прошедшего через иракскую кампанию, женщины-таксистки, воспитательницы в детском саду, детдомовцев, водителя автобуса, смотрителя маяка. И вот в чем тут, наверное, фокус: Херманис и актеры делают свои наблюдения за чужими людьми поводом для остроумных лицедейских метаморфоз — но метаморфозы эти, как бы гротескно они ни выглядели со стороны, всегда исполнены прямо-таки родственной нежности.