Нашествие

«Саранча» в гастрольной афише московского Театра им. Пушкина

В восьмидесятые молодой актер и режиссер Роман Козак ставил в театре-студии «Человек» «Чинзано» Петрушевской и играл в «Эмигрантах» Мрожека. Семь лет назад его назначили худруком в один из самых захудалых московских театров, и поначалу казалось — реформы буксуют, но сегодня понятно, что Козак знает свое дело. До его прихода в Пушкинский ходили только одинокие тетеньки в возрасте, делавшие сборы мелодрамам из жизни таких же тетенек. С приходом сюда Козака тетеньки не перевелись, но кроме них в зале появились люди молодые и осанистые. Афиша Пушкинского выглядит теперь именно так, как и должна выглядеть афиша театра с Тверского бульвара: комедии в постановке Евгения Писарева на главной сцене — как, скажем, «Одолжите тенора!» — сделали бы честь лондонскому Вест-Энду. А на камерную сцену филиала пришли жаждущие эксперимента: там даже прима Пушкинского Вера Алентова теперь играет ни много ни мало — Беккета. Сам Козак, как и в восьмидесятых, берется за сегодняшних авторов, отчего афиша его театра приобрела законченный современный вид. И речь не об одних только названиях. Сдержанную режиссуру Козака не отнести к ведомству актуального театра, где режиссер является автором спектакля. Но именно так ставят современных авторов в Европе, и только так их и нужно ставить — раскрывая новый текст, а не себя.

В паре далеко не бессмысленных комедий у Козака был задействован Николай Фоменко, за которым в Театр им. Пушкина пришли в итоге и те, кто театр вообще презирает. Фомен­ко солирует и в последней постановке режиссера «Саранча». По современной, разумеется, пьесе. Хотя солирует — это, конечно, сильно сказано: сербка Биляна Срблянович собрала пьесу, как пазл, из сцен про людей разных социальных слоев, политических убеждений, возраста. Если взяться их пересказывать, выйдет натуральная жесть. Те, кто уже посетил петербургские премьеры по этой пьесе — в Театре сатиры или Театре им. Ленсовета, — в курсе дела. Для остальных — краткий синопсис. Одна внучка вспоминает о бабушке, которую два года как похоронили. Другая старушка приезжает к дочери и с порога язвит ее в самое больное место — одиночество. Еще одна женщина беременеет, чтобы привязать к себе мужа, которого презирает всем сердцем. Свидетелем всему этому становится ребенок — гадкое существо, манипулирующее близкими. Известный тележурналист так стесняется своего чувства к простой гримерше, что с радостью находит в этой связи выгоду. И потом оказывается не в силах отделить одно от другого. В конце концов, один молодящийся педераст решает, что делать с отцом, который не соображает, не говорит и ходит под себя, — оставляет его в лесу, запихнув за пазуху документы и все имею­щиеся у него в наличии деньги.

Потом мы видим, как эти разные истории слипаются в одну: фигуранты действия крепко связаны между собой, хотя в связях этих есть что угодно, кроме любви или хотя бы химии. И когда кажется, что тихая ненависть, которая по-настоящему всех их объединяет, вот-вот детонирует и взорвет к чертям собачьим это кубло, мы вдруг видим, что внутри него теплится человечность. Да, одинокая женщина, разругавшись с матерью, находит ее на лестнице со сломанной шейкой бедра. Теперь они прикованы друг к другу, и эти путы служат им пусть суррогатом, но любви. Сосед той бабушки, которая умерла два года назад, сообщает внучке, где находится могила (чужой человек занимался похоронами малознакомой старухи). Молодящийся педераст возвращает отца домой и моет в тазу, как ребенка, которого у него самого никогда не будет.

Эту вещь можно было бы сыграть гиперреалистично, чтобы жесть громыхала наподобие грома небесного, пугая обывателя: смотри, что деется! Но Козак предлагает актерам другой путь — играть сверхтеатрально и отстраненно. Виктория Исакова в роли гримерши щебечет и принимает картинные позы. Вера Воронкова в роли ведущей прогноза погоды, что путает север с югом, носит белокурый парик красивой дуры и накладной живот. Виктор Вержбицкий настроил свою психофизику на голубую волну — и это самый человечный из всех геев, вихляющих бедрами на российской сцене. Николай Фоменко импровизирует в прологе, играет тележурналиста и читает ремарки на манер комика, слуги просцениума. Он задает тон, и поначалу кажется — теперь нас будут всю дорогу смешить. В финале же он… Не буду говорить, что именно с ним случилось. Потому что те, кто еще не побывал на «Саранче» в Театре сатиры и Театре им. Ленсовета, имеют право на интригу, а остальным любопытно будет сравнить игру Фоменко с игрой Сергея Лысова и Сергея Мигицко.

Да, театральности в спектакле с горкой, отчего жесть совсем не перестает быть жестью, но уже не режет глаза, и в нее можно безбоязненно вглядываться. Даже декорацией семейных историй становятся не домашние интерьеры, а зал ресторана — уютные диваны, мягкий свет ламп. Так режиссер переводит образ драматурга, сравнившего общество с насекомым, которое безостановочно ест, а в неурожайные годы доходит до каннибализма, в более мягкий регистр: речь идет, само собою, про общество потребления. То есть о нас с вами. Горожанах с центральным отоплением и нормальной зарплатой. С бизнес-ланчами в будни и пикниками в уикенд. Войну видевших только на экране. Не голодавших, но грызущихся и жрущих поедом своих ближних. О саранче, одним словом, — как и было сказано.