Спектакль

Тутиш

«Тутиш» — типичный мхатовский спектакль малой формы: современная проза, разложенная на актерские голоса; конкретней — рассказ журналиста Алексея Торка, живущего в киргизском Бишкеке и описавшего один день из жизни таджикского кишлака. Таких милейших спектаклей в достатке у Художественного театра, хотя за подобную постановку и любому другому театру не было бы стыдно. Не было бы стыдно, хотя и славы он никакому театру не снискал бы. Славу эти интеллигентные инсценировки прозы принесли только постановщице Марине Брусникиной.

В первую голову Брусникина — педагог по сценической речи, поэтому преимущественное право звать ее на постановку у театров, чьих актеров Брусникина учила в Школе-студии МХАТ: сам МХТ, «Сатирикон», Театр им. Пушкина. «Тутиш» — на моей памяти первый спектакль, в котором заняты не вчерашние студенты, а артисты, которым сама Брусникина в дочки годится.

Пыльная дорога. На ней замерли во вдохновенных позах молодые люди, между ними девушка в красном платье дочери степей. Затемнение — и на тех же местах в тех же позах на дороге замерли старики и старуха. Оттого что зрители сидят по обе стороны от игровой площадки, актеров видишь на фоне публики. Поэтому они — Евгений Киндинов, Игорь Васильев, Сергей Десницкий, Виктор Кулюхин, Сергей Сазонтьев, а особенно Виктор Сергачев, — наряженные в халаты и чалмы, подпоясанные платками, немного напоминают стариков Хоттабычей. В общем, замерли старики — и снова пауза, затемнение. Потом молодые и старики затеют игру. Молодежь поднимет адскую пыль на сцене, будет изображать брехливых деревенских собак и теснить стариков в сторону чайханы. Старуха Хафиза (Нина Гуляева) прибьет пыль водой из кувшина, старики стряхнут по очереди свои тапки и чуреки и заберутся на дощатый дастархан, чтобы снова надолго замереть, слушая вой ветра в степи. Время от времени они будут хохотать над чем-то только им понятным или пить чай, предаваясь воспоминаниям. И несколько раз их покой взбудоражит районный чиновник Зафар (Валерий Хлевинский): выедет на натуральном газике, толстобрюхий, с собственным водителем, золотой фиксой во рту и свежим распоряжением в кармане — то президент подружится с русским, и в Тутиш направляют русского учителя, то президент поссорится с русским и подружится с турецким, и в Тутиш направляют турка. Отдельным номером в программе его выездов стоит поглощение водки. Он пьет — все прикрывают глаза, а суфий Лутфулло — тот и вовсе заслоняется Кораном.

Водка в Тутише — только для Зафара, сами старики давно варят чай из мяты и плов из гороха. Молодежь уехала отсюда на заработки, которых старики так и не почувствовали, старухи перемерли от туберкулеза, выжила одна Хафиза. Они помнят, как советская власть пришла в Таджикистан: «Дошла до райцентра, а до кишлаков глухих не доползла». Помнят, как ушла в 91-м, «вместе с московскими археологами и русским учителем». Отчетливей всего помнят, как делили между собой власть исламисты: тогда одна группировка чуть не убила Лутфулло, приняв суфия за ваххабита, тогда запретили хоронить на мусульманском кладбище коммунистов, и тутишцы устраивали партсобрания прямо над гробом, исключая мертвецов из партии «за геноцид». Примерно тогда нелепо погиб поселковый чайханщик, так что теперь старики сами варят себе чай в его чайхане, не спуская глаз с дороги, — хорошо бы кто-нибудь приехал, лучше бы дети, но сойдет и Зафар. «Старая советская власть считала Тутиш неперспективным, новая власть — несуществующим». Для чего МХТ взялся рассказывать о Тутише и его стариках, мало чем отличающихся от стариков из сибирских деревень, украинских сел или московских спальных районов? Для того же, наверное, для чего он вывел на сцену свою старую гвардию: не чтобы поразить или удивить, даже не чтобы вышибить сентиментальную слезу — просто чтобы помнили.