Спектакль

Иваны

Стыдно мне было... да ... за мои же денежки плюнули в лицо... больше в Александринку ни ногой. Это не просто пошло, тупо, безнравственно, бесмысленно, некрасиво, но и особо мерзостно, что хороших старых актеров заставили кривляться как в плохом цирке, ну а Гоголь уже умер, он все стерпит.

Соль слова
Гарны хлопцы спектакля "Иваны" А.Могучего отжигали с интенсивностью горилки в пищеводе. На сцене буквой Г зрительские ряды. Перед ними лес деревянных балок, образующих огромную клеть. Внутри нее предполагаемое место действия. Собственно, особо оптимистичные думали, что так подглядывать сквозь щелки будем в течение 2х часов..Но нет.
Поговорим об интерпретации прозы Могучим на сей раз: что у Гоголя хорошего, и что осталось в спектакле. Прежде всего, характерный язык, вкусные обороты, сочные сравнения. В общем, как какие-нибудь, вареники со сметаной, ароматные и тающие во рту. Текст звучит со всех сторон - текст автора сохранен, но части его перетасованы, как карты в колоде.
Спектакль запевают одетые в монашеское облаченье люди Ивана Ивановича (они же его сыновья), карлик (к-го пока не видно - он под потолком в "избушке") подхватывает. При этом к церковному распеву непременно добавляется "га-га-га". Ссора-то из-за животного, произносящего эти дивные звуки..Иван Иванович затягивает украинскую песню. Дивно звучит его монолог о живописности его имения в абсолютной темноте и в такой аскетичной обстановке - три с половиной человека да деревянный лес.
Длительное томление в темноте заканчивается с приходом Ивана Ивановича к Ивану Никифоровичу. Более удачное внешнее соответствие сложно представить. Изысканный аристократ с ночной рубашке (Н.С.Мартон), с манерами и выправкой, прямой, как палка (что-то в нем осталось от Аблеухова-ст.из спектакля А.Могучего "Петербург"), с тростью в руке, важный, как гусак), с серебристыми волосами рядом с необъятным паном (В.Ф.Смирнов), ленивым и неуклюжим, полным, как бочка с медом, солидным, как боров("бурая свинья"), составляют удивительный дуэт. Их превосходный первый диалог есть катализатор всего действия. Иван Никифорович лежит на огромном ковре на деревянном полу, в руке у него рычаг, привязанный к потолку, чтобы поднимать его тело. Он слушает сладкие речи Ивана Ивановича об обмене. Последний же змеем-искусителем вьется рядом. Но неосторожное слово Ивана Никифоровича, произнесенное с бульдозерной невозмутимостью, уничтожает всякое желание общаться. У обоих. И тут запускается бесовский механизм - деревянные балки поднимаются, открывая уже порядком привыкшему к полумраку глазу ослепительный зрительный зал императорского театра, металлические конструкции с музыкантами, кабинку с унитазом, настоящую лошадь с не менее настоящей тележкой. Бурная деятельность развивается во всех уголках сцены: музыканты играют, лошадь ходит по кругу, привозя мебель, группа людей поднимает пианино, "баба всякая" зовет невсякого Ванечку, хромой городничий на унитазе ээ..нет, просто сидит.. А Иван Иванович и Иван Никифорович живут в комнатушках друг над другом - один стучит ружьем в потолок, а второй отвечает ему стуком топора - такие нежные перкуссионные отношения! Примечательно, что у обоих в комнате по телевизору с оригинальным Лебединым озером, и танец маленьких лебедей длится минут 40! И вообще мы не смотрим спектакль, а слушаем художественное чтение отрывков из "Повести.." по всесоюзному радио "Маяк". Крыша едет от такого обилия героев и синхронности событий на сцене. Причем, крыша едет в прямом смысле этого слова, так как она опускается сверху на канатах. Но от этого легче не становится, ибо действие неумолимо превращается в гротесковый бред сумасшедшего. Иван Иванович на крыше видит своего сына-карлика, который тут же оборачивается гусаком и фаршируется яблоками на кухне неподалеку, причем сие действие производят остальные "дети" (взрослые мужики со скобками на зубах-признак детскости), а они по совместительству являются его людьми. Их мать же кружит белой лебедушкой над крышей, которая едет не спеша. После трапезы (!), отведав ручку собственного сына-гуся (убив его, совсем как Тарас Бульба Андрея), Иван Иванович обращается в Авдотью Федоровну и является уже к Ивану Никифоровичу с некоммерческими предложениями пустить ее на колбасу. Такой каннибализм может быть оправдан, если рассматривать гуся и свинью, как тотемных животных родов главных героев. В древности, отведав плоть вождя-тотемного предка, считалось, что его сила переходила в твою кровь.
А.Могучий ставит по-гоголевски с гротеском и преувеличением. Авторское слово шинкуется, тонко порезанными кусочками кладется на язык, задействуя все рецепторы, и непременно добавляется соль по вкусу!!!(Собственно, такие рекомендации отдает Авдотья Фёдоровна Ивану Никифоровичу по поводу обращения ее тела в колбасу..) Эта соль - и карлик-гусак, и тот же карлик-бурая свинья-воровка документов; это и бесконечность спора - годы проносятся, как герои на тележках, убеждающие нас в скором разрешении дела в их пользу; это и реплика на губернаторском банкете, о том, что спорят экс-закадычные друзья уже 389 лет. Соли в саму плоть спектакля добавляет и финальный плач "бабы всякой": песня о двух братьях Иванах, о мертвецах, пожирающих друг друга..Так и все люди в мире едят поедом друг друга из-за ерунды, из-за.. "гусака". И это убивает желание жить, связывает по рукам и ногам бечевой, приковывает к твоему врагу навеки, да так, что ты не можешь отпустить своё прошлое и не можешь с таким грузом двигаться дальше. А следовательно стоишь на месте обездвиженный и медленно-медленно катишься вниз по наклонной…Но нам с вами ещё не поздно остановиться.

Говорят, художника Паоло Веронезе однажды привлекли к суду инквизиции за то, что на заказанной ему монастырем «Тайной вечере» он изобразил «карликов, попугаев и германцев». Хоть теперь у нас и не испанская инквизиция, но режиссера Могучего, придравшись, иные могли бы тоже потребовать призвать к ответственности, поскольку в спектакле «Иваны» можно усмотреть пародию на православную литургию, главным исполнителем которой является карлик, который по ходу спектакля также выступает с пространной немецкою речью. Впрочем, поскольку общее впечатление от спектакля Могучего скорее схоже с религиозным по ощущению приносимой им очистительной силы, и я бы не спешил делать подобных упреков. Режиссура Могучего архисложна, перенасыщена различными техническими приемами, элементами циркового представления, ярмарочного балагана, при этом зрелище в целом сложно назвать развлекательным, напротив, спектакль наполнен тревожными, волнующими образами. Главным объектом внимания в спектакле является вражда Иванов, взятая как архетип могучей силы, таящейся на темной стороне человеческой души. Такой Гоголь далек от глянцевого о нем представления, отчасти свойственного трактовкам «Вечеров на хуторе близ Диканьки» в отечественной культуре. Характерное для сталинских фильмов гламурное его восприятие, которое кстати, почти без изменений воспроизведено, например, в прошлогоднем спектакле Мариинского театра, абсолютно не свойственно Могучему, которого интересует у Гоголя совершенно иное – мрачные, иррациональные стороны бытия, скоморошье темное кривляние и осознание этой темно-комической стороны как греховного начала в человеке. На такие мысли наводят пугающие образы сна Ивана Ивановича, в котором мотивы сыноубийства из «Тараса Бульбы» смешиваются с мотивами мифа о Кроносе, когда карлик-«сын» бьет отца головой в пах, затем, некоторое время спустя, отец стреляет в него с сакраментальным «Я тебя породил…», а другие сыновья, все как один с растянутыми в страшной ненатуральной улыбке какими-то специальными приспособлениями ртами, готовят этого карлика как гуся и подают на стол. Эти образы, да и в целом визуальный ряд спектакля, рисуют мрачноватую, маниакально-депрессивную картину энтропийных проявлений «буйства плоти», перерастающих в отвратительный хаос. Гоголевская тройка-Русь предстает этаким ящиком Пандоры из которого извергаются бесконечные шуты-оборванцы, нелепые и трагические одновременно, напоминающие, скорее, о персонажах другого любимого автора Могучего - Саши Соколова, чем Гоголя. Действительно, часть персонажей спектакля и декораций, кажется более подходящей поэтике «Между собакой и волком» - особенно это относится к отчетливо напоминающим советское бытовое убожество конструкциям из металлических лесов, изображающим многоэтажное жилище Иванов, где на каждом этаже стоят одинаковые, сталинской эпохи телевизоры, транслирующие «Лебединое озеро» - образ даже отчетливо соколовский, как и населяющие сцену пьяные нищеброды-инвалиды, представляющие гоголевских чиновников. И тем не менее такой подход к Гоголю является вполне успешным, вскрывает подлинно серьезную сторону гоголевской поэтики, ту мрачноватую подоплеку, в которой действуют таинственные хтонические силы. И здесь образ вражды Иванов становится столь же величественным и загадочным как эта же темная сила, например, в «Илиаде». Что заставляет ненавидеть, враждовать, не прощать? Вопрос (кажется, из вечных) об этой мрачной стороне души является силовым центром спектакля. И здесь Могучий сходится в интересах еще с одним петербургским театром, сейчас также отмечающим 20-летие – АХЕ, с их последним спектаклем «Середина черного», где авторы настолько безоглядно уходят в исследование тьмы бессознательного, что становится несколько не по себе. Однако в «Иванах» кажется есть «свет в конце тоннеля», который появляется после предфинальной сцены скоморошьего, очевидно отсылающего к фильмам Кустурицы трагикомического восточноевропейского веселья со всем его маниакально-депрессивным магическим реализмом, которую сменяет странная, напоминающая уже об одной из картин Дантова ада легенда о двух мертвых рыцарях-Иванах. В финале вражда двух бывших друзей оценивается на суде, который является и последним судом. Здесь уже печальные ноты Гоголевской поэтики окончательно освобождаются и от буйного жизнерадостного веселья и от иррациональной меланхолии и начинают звучать подлинно трагически, очищающее и молитвенно, чему весьма способствует аскетичная и по барочному изящная музыка Александра Маноцкова.