Спектакль

Нахлебник

Смотреть «Нахлебника» тяжело, как тяжело быть свидетелем чужого унижения, ведь тургеневская «комедия в двух действиях» — не что иное, как стенограмма унижений немощного старика. Хуже того, у Ивана Поповски, поставившего спектакль на малой сцене Театра Маяковского, дело происходит под самым носом у зрителя. Вообще-то, эта пьеса была написана Тургеневым для бенефиса Щепкина, и по-хорошему, все вокруг протагониста должно тушеваться и, что называется, обслуживать его — таков закон бенефиса. Но Иван Поповски, режиссер школы Петра Фоменко, не из тех, кто будет обслуживать бенефициантов: «Нахлебник» — это абсолютно авторский спектакль. Еще он не из тех, кто служит правде жизни, поставленной в пьесе во главу угла, — насколько мог, он эту вещь эстетизировал. Только смотреть его спектакль от этого не легче — даже, напротив, тяжелей.

Дело разворачивается на фоне простых и теплых декораций Рустама Хамдамова: в углу вывешен пейзаж среднерусского леса; посреди сцены стоит обширный стол, который накрывают белой скатертью, а поверх расставляют звонкий хрусталь или хрупкий фарфор. В имении ждут хозяйку, которая после долгой отлучки едет домой с новым мужем. Услышав об их прибытии, румяная грудастая девка впопыхах рассыпает румяные яблоки, и они катятся, как катились когда-то яблоки по роялю в «Приключениях», первом спектакле Поповски. Появившись, хозяйка щебечет с мужем: «По-о-оль…» — «Полина…» — «По-о-оль…» И эта трель на высокой ноте, заимствованная у протагонистки «Приключения» Галины Тюниной, служит камертоном для маленького оркестра, поначалу окружившего стол, а потом перебирающегося на хоры. Хозяйка и ее приживал старик Кузовкин — сама простота и естественность. Муж ее и соседи-помещики — напротив, дистиллированный гротеск, и этот карнавал уродств, вдруг выплескивающийся посреди уютной гостиной, наблюдать нет сил. На столкновении естественности и преувеличения, переведя стрелки с этического на эстетическое, Поповски и строит весь спектакль. Но видеть его стоит ради тихой сцены между Кузовкиным и хозяйкой, которая неожиданно для себя оказывается его дочерью, — их играют натуральные отец и дочь Анатолий и Елена Солодилины. Старик рассыпает ненароком свой узел с пожитками и, рассказывая дочери, какие унижения терпела ее мать, все пытается запихнуть непослушными пальцами в зеленый платок то валенок, то тряпку, то баранки, и стук этих сухих баранок о пол красноречивей слов, которые Кузовкин, словно с трудом, выталкивает из себя.

Лет пятнадцать назад в Театре армии Кузовкина играл замечательный Николай Пастухов, выводя в том старомодном, беззубо-реалистическом спектакле невероятно щемящую мелодию человеческого достоинства, ни в каких материальных доказательствах не нуждающегося и ничем, кроме истинного смирения, не обеспеченного. Анатолий Солодилин играет совсем другого Кузовкина: под спудом стариковской немощи его Кузовкина тлеет острый ум, а смирение его растет из осознанной необходимости и суровой порядочности. Если и вырвалось из его уст признание, которое в итоге принесло ему выгоду, то исключительно в сердцах: по природе своей, придушенной обстоятельствами, он и широк, и горяч.