Спектакль

Папа, я непременно должна сказать тебе что-то...

В кромешной тьме видны одни только пятки. Две пятки застыли неподвижно, потом начинает звучать музыка Владимира Мартынова, она словно высветляет пространство, и через некоторое время становится видно, откуда пятки растут. Света делается все больше, луч выхватывает из мглы откляченный зад. И вот под музыку Мартынова оживают и пятки, и зад; наконец их обладатель разворачивается к публике фронтоном — это Елена Морозова. Она играет первую премьеру нового театра «Практика».

У «Практики», к слову, страшно приятное место жительства — подвал старого-старого дома, где раньше был Театр Луны. У театра собственный внутренний дворик, жестяная вывеска на входе, кафе, белоснежная галерея, в которой столько света, что люди не отбрасывают тени, черный-черный зал мест на сто и общая атмосфера гуманитарного ночного клуба. Дизайном здесь заведует сценограф Юрий Хариков, опасный партнер для режиссеров, чьи построения запросто могут оказаться погребенными под образными решениями Харикова. Но сейчас речь не о нем. Елена Морозова исполняет монолог девушки, взрослевшей в ту пору, когда разрушался СССР. Девушка пытается понять, и не понять даже — почувствовать, что есть ее родина: та огромная страна, в которой она родилась, или эта крохотная воюющая Молдова, до которой ее родина скукожилась; она вспоминает, как однажды папа как всегда пришел домой пьяным, а наутро в школе начали писать латинскими буквами; вспоминает тогдашнюю жвачку и шоколад со вкусом Европы, куда так хотелось, — и посылает эту самую Европу, где теперь она побывала, на три буквы. Рефреном звучит: «Папа, я непременно должна сказать тебе что-то…», но позже станет понятно и про отца: отдернут занавеску черной ниши, а она будет полна кладбищенских красных цветов. Елена Морозова читает этот монолог, ни на секунду не замирая на месте. В паре с ней на сцене присутствует Анджела Доний, танцовщица и хореограф; они с Морозовой переплетаются телами, забираются на спину друг к другу, пролезают между ног друг друга — одним словом, занимаются тем странным делом, которое в contemporary dance называется контактной импровизацией. Тем же словосочетанием хотелось бы назвать то, чем собирается заниматься театр «Практика»: его руководитель и режиссер нового спектакля Эдуард Бояков считает, что российский театр утратил коммуникационную функцию и не только не может, не хочет искать контакта с публикой. В своем театре Бояков намеревается этот контакт наладить — посредством новой драматургии и актеров-режиссеров, успевших наладить связь с публикой в других местах. Поэтому он приглашает играть Елену Морозову и выбирает для первой премьеры пьесу, переводящую персональный раздрай одной молдавской девушки в коды, понятные всем молодым жителям бывшего СССР. Понятен и невероятный пафос, которым насквозь прошит этот спектакль. Допустим, девушка рассказывает, как пила вино в четырнадцать лет, ее рвало, а она снова пила, пила и лакировала вино ликером, — и актриса, рассказывая об этом, рыдает и гневно кричит, словно призывая небо в свидетели, как глубока рана, пролегшая в ее душе после распада родины. Боже мой, кого не тошнило в четырнадцать лет, только тот и не знает, что к родине это не имеет никакого отношения. И не мне объяснять профессионалу Морозовой, что если хочешь заставить плакать публику, не обязательно ревмя реветь самой. Но пафос этот, хоть и малосимпатичен, простителен: он объясняется азартом создателей спектакля, желающих во что бы то ни стало достучаться до сердец. Дай-то бог.