Спектакль

Ифигения в Авлиде

Программка спектакля сделана как рекламный проспект. На курортной картинке в духе 50-х буржуазная молодежь резвится на солнечном пляже, а подпись внизу обещает: «Авлида — остров удовольствий». Увы, как всегда в рекламных проспектах, обещает она больше, чем есть на самом деле.

Пока прочие московские режиссеры-античники закапываются все глубже и глубже в архаику, Константин Богомолов попробовал извлечь из Еврипида современный сюжет. В принципе, автор этому никогда и не сопротивлялся. Трагедии Еврипида не блещут холодной чистотой жанра, и конфликты их разрешаются не только на вершинах духа, но и в человеческой душе. История о том, как царь Агамемнон жертвует собственной дочерью ради общего дела и как сама Ифигения соглашается на эту жертву, разыгрывается не на форуме, а в походной палатке царя. По сути, это семейная драма — так почему бы не сыграть ее по-семейному камерно, вокруг обеденного стола. Круглый обеденный стол стоит в центре сцены, вернее, в центре квадрата, образованного зрительскими местами в фойе театрального центра «На Страстном». К этой единственной декорации выходят все персонажи и говорят, говорят. Действия так мало, что происходящее больше похоже на театр у микрофона. Внешний вид героев отсылает приблизительно к Америке 30-х годов: «крестный отец» Агамемнон (Александр Лебедь) в черном костюме в тонкую белую полоску, нелепый долговязый Менелай (Сергей Епишев) в желтом пиджаке и синих брюках, мачо и вояка Ахиллес (Степан Морозов) в белой жилетке на голое тело… Но на костюмах всякая определенность заканчивается, характеры остаются нерешенными, на главные вопросы пьесы ответов нет. Что это за приморская Авлида и какие войска стоят в ней? Что это за боги, которые требуют жертву, и что за Троянская война, ради которой гибнет Ифигения? Что делят эти мужчины гангстерского вида и что за женщина эта Клитемнестра, затаившая на мужа такую обиду, которая будет стоить ему жизни — потом, в «Орестее»? Богомолов уходит от этого и пытается стилизовать внешний план трагедии, не разобравшись с содержанием. В немецком театре, где на осовременивании классики собаку съели, в таких случаях аккуратно переписывают текст и всегда точно знают, про какие реалии и времена будут играть. Здесь такой ясности нет. Возможно, был и другой вариант — спрятать непонятные вопросы за изящной и строгой формой, но тут подкачала сама сцена. В фойе центра «На Страстном» слишком много визуального мусора, который никак не относится к действию, и оно рассеивается в пустоте. Женщины сдержанно плачут, у них краснеет кончик носа; мужчины сдержанно ругаются и сжимают кулаки; все вместе выглядит как очень хороший этюд, как подготовительный этап перед другим, настоящим спектаклем.