Жаль, нет времени, а то ужас как хочется выступить с рассказом о творчестве режиссера Шамирова: он молод, нагл, талантлив, спектакль его последний — прелесть что такое. Но, боюсь, читатели знают о Шамирове поболее моего. Еще более о режиссере Шамирове осведомлены телезрители. С тех пор как Шамиров поставил “Ladies’ Night”, где Куценко в числе сборной звезд кино и театра демонстрирует мужской стриптиз, к его персоне приковано народное внимание. Включаю недавно телевизор в прайм-тайм, а там Виктор Шамиров с актером Гошей Куценко скармливают своим дочерям в кафе мороженое. «Вот он, Шамиров, — захлебывается эмоциями корреспондент, — великий и ужасный». Надо же, я-то знаю Шамирова как режиссера глубоко неуравновешенного, раздираемого недовольством тем, что делают другие, тем, как получается у него самого, неуважением к публике и желанием ей доказать свою оригинальность. Он, дескать, вне общепринятых конвенций. Был вне конвенций — стал вне процесса. Шамирова не зовут на постановки в «Сатирикон» или, допустим, во МХАТ, его спектакли не фигурируют в шорт-листах фестивалей. Еще и по той причине, что после первого спектакля «Дон Жуан» театральная общественность единодушно возложила на Шамирова надежды, а он наплевал на ожидания и ушел на халтурные антрепризные хлеба. Спектакль, который он выпустил теперь на камерной сцене Театра им. Моссовета, выглядит пародией на те самые спектакли, которые более всего любят отвернувшиеся от Шамирова критики и театральная общественность. Это малобюджетная, малоформатная затейливая штука на основе пьесы Вуди Аллена, где театр как бы обсуждает сам себя (эта театральная рефлексия, кстати говоря, была предметом шамировских штудий даже в самых забубенных его постановках). Двое, автор и актер, древнегреческий драматург Диабетус (Шамиров) и его протагонист Гепатитус (Куценко), сочиняют спектакль, рассчитывая выиграть с ним на древнегреческом фестивале, и судя по тому, что один дурковатый афинянин пытается втюхать им «бога из машины», закат театра уже недалече. У последнего из великих греков, Еврипида, к примеру, «бог из машины» урегулировал противоречия, которые не мог разрешить сам Еврипид. У Аллена «бог из машины» по сюжету гибнет, а значит катарсиса не будет, еще это означает: все позволено. Шамиров решил это для себя давно. Взяв за основу пьесу, и без того до краев переполненную цитатами, он написал поверх собственный текст, так сказать, на материале собственной жизни. В дебатах о рабстве, оргазме, критиках, свободе, Боге и коммерческой составляющей театра помимо Шамирова и Куценко участвуют Валерий Яременко, тот самый изобретатель «бога из машины», его сын Павел Савинков («Сынок, не обсирай мне презентацию…»), древнегреческий Хор в кокошнике (Нина Коновалова), Динара Нурмухамедова из Алупки (Яна Львова) и Александр Яцко — натуральный христианский Бог, творец неба и земли, всего сущего, являющийся, чтобы просить у всех присутствующих прощения за то, что он облажался. Поток грубоватых, злых, глумливых и пусть в половине случаев понятных только «своим», но все равно смешных саморазоблачений, откровений, выпадов разрешается замечательно просто. На сцену выходит гончар и лепит, никуда не торопясь, глиняный кувшин. Бог без машины. Творец сущего. По идее, этот финал — белый флаг поражения, признание театра в собственном бессилии. Но ей-богу, все многословное и путаное предисловие к этому простейшему акту творения совсем не выглядело бесполезной белибердой.