Приземленная экранизация английской классики
Где-то в Йоркшире, посреди продуваемых всеми ветрами вересковых пустошей, хмурый фермер подбирает темнокожего сироту (Хоусон), приводит домой, называет Хитклиффом и пытается приручить. Сирота диковат, из английского языка знает всего несколько матерных слов, а из окружающей реальности интересуется преимущественно мертвыми животными и завитками на шее новоприобретенной сестры (Скоделарио). Пройдут годы, приемный отец умрет, сестра выйдет замуж, другие родственники, относившиеся к нему с разной степенью неприязни, переживут несколько серьезных жизненных драм. Но небо над Йоркширом не прояснится, ветер не стихнет, а спектр интересов Хитклиффа так и не изменится.
За последнее столетие единственный роман средней Бронте пережил не одну экранизацию: в разное время за него брались и мастера открыточных видов с телеканала BBC, и Бунюэль с Риветтом, и Уилльям Уайлер, снявший почитаемую за эталон версию с Лоренсом Оливье. Но если классические экранизации предпочитали парить над вересковыми пустошами, пытаясь зафиксировать неброскую красоту пейзажа как романтический образ, то последовательница сердитых британских соцреалистов Арнольд, наоборот, резко пикирует на землю, как юный натуралист, отправившийся в поле с увеличительным стеклом. Красота — в птичьих косточках, лошадиных глазах, складках на платье и волосах, истерично бьющихся на ветру. В расфокусе и простоте стираются любые границы, включая границы тела и пространства. Кэтрин и Хитклифф, трава и камни, ноги и пальцы. Кому из них больнее? Этот близорукий, почти тактильный подход творит с приевшимся каждому британскому школьнику романом удивительные вещи: строго следуя сюжету, Арнольд сокращает скучные подробности, смещает акценты и перекраивает диалоги, в итоге оставляя главное — инфернальную сущность. В сознании Хитклиффа есть нечто, что отравляет все остальное, — любовь, больше похожая на одержимость. Не та, где обмениваются долгими взглядами и гуляют по залитым закатным солнцем полям, робея взяться за руки, а когда плюют в лицо, кусают губы, размазывают по лицу грязь и слизывают со спины запекшуюся кровь. Несколько раз возникавший в романе вопрос, человек ли Хитклифф вообще, Арнольд докручивает до трагического абсурда: смена цвета его кожи и нехарактерная для середины XIX века манера речи не дышит морализаторством или социальным подтекстом, а скорее работает на его мефистофелевский образ, выделяя отчуждение как антитезу светскости. Его завораживает смерть, им движет ненависть, его постоянно бьют и втаптывают в грязь. Наконец, он не может сфокусировать взгляд ни на чем, кроме разных частей тела своей возлюбленной. История отношений двух людей, рассказанная Арнольд, складывается из фрагментов, шорохов и шепотов, и эта физическая сторона романтики неуловимо приводит всю метафизику первоисточника к одному знаменателю: асоциальность обусловливается тоской по чужим волосам, озлобленность — невозможностью их погладить. Зло станет правдой, правда злом взовьется в воздухе гнилом.