Крайне сдержанное обличение геноцида
Зимой 1937/1938 года японская императорская армия вошла в Нанкин и устроила страшную бойню среди военнопленных и мирного населения. За шесть недель в городе погибло до 300000 человек, еще 200000 спаслись в зоне безопасности, организованной пятнадцатью оставшимися в Нанкине европейцами на территории местного университета.
Короткая историческая справка: самый подходящий способ изложить содержание «Города жизни и смерти». Режиссер Лу Чуань («Горный патруль») занимает 132 минуты фильма не одной романно выстроенной историей, а последовательностью не очень связанных между собой эпизодов. Вот китайский офицер Лу (Лю Е) попадает в плен в последнем очаге сопротивления. Вот японские войска разными способами истребляют китайцев и насилуют китаянок. Вот представитель компании «Сименс» Йон Рабе (Джон Пейсли), козыряя своим статусом члена НСДАП, требует от японцев уважать границы зоны безопасности — так что свастика как символ надежды соперничает тут с Красным Крестом. Вот его секретарь-очкарик мистер Тенг (Фань Вэй) нелепо заискивает перед оккупантами ради сохранения жизни мирных жителей. Вот, наконец, единственный, пусть и сомнительный, претендент на звание главного героя — юный японский сержант Кадокава (Хидео Накаизуми), который трогательно влюбляется в «женщину для комфорта» из армейского борделя и вроде как вообще переживает из-за творящегося вокруг ужаса.
Несмотря на умеренные проблемы с цензурой, «Город жизни и смерти» по статусу — народный блокбастер об одной из главных для китайцев трагедий XX века: детей на него водили классами, а солдат — ротами, так что в первый уикенд внутреннего проката он собрал 17 миллионов долларов. После просмотра и за детей, и за солдат немного переживаешь. Менее народный и менее блокбастер сложно себе вообразить — уж скорее этому фильму грозит редкая участь рухнуть под весом тонких авторских решений. На патриотический подъем за весь фильм отведено примерно двадцать секунд: после первого же крика «Китай будет жить вечно!» героев скашивают пулеметными очередями. Черно-белые, тщательно выстроенные кадры избегают смакования зверств до такой степени, что добрая тысяча убитых на экране жертв не вызывает вообще никакого спонтанного, физиологического сострадания. Ужас войны налицо, но это скорее ужас неразберихи: вопрос о причинах, по которым обычные люди в составе тщательно выстроенной машины японской армии (презервативы в солдатских мешках! в 1937 году!) совершают все эти преступления, даже не ставится. Вообще, почти все персонажи амбивалентны до крайности. Спасительный доктор Рабе в середине фильма предательски пакует чемоданы и отбывает на родину. Обагренные кровью японские солдаты несколько раз выступают с очаровательными музыкальными дивертисментами. Даже положительный Кадокава — и тот при случае прикарманивает четки с крестиком, да еще с таким нахальством, которое в ином фильме было бы зарезервировано для главного негодяя. Какой вывод из всего этого может сделать современный китайский солдат — боюсь вообразить. Для стороннего наблюдателя «Город» из любопытного становится важным почти в финале, во время совершенно неожиданного хореографического марша японцев по улицам Нанкина. Под дробь огромных барабанов тысячи белоснежных воинов танцуют во славу богини солнца — в этот момент утрачиваешь последние иллюзии о возможности сравнения этой картины, скажем, со «Списком Шиндлера» и признаешь за ней свойственное истории право быть сколь угодно двусмысленной. К вопросу о двусмысленности: в самом конце по полю из одуванчиков идут двое выживших благодаря душевному кризису Кадокавы — курносый мальчик и упитанный бугай. Есть вероятность, что в системе восточного символизма это не просто так малыш и толстяк, а «Малыш» и «Толстяк» (см. google.com). Если это так, то всю рецензию надо бы переписать — но подходящих слов у меня, если честно, нет.