Между собакой и волком

Белле (Стюарт) исполняется 18, и она начинает всерьез задумываться о приближающейся старости. Возлюбленный вампир Эдвард (Паттинсон) однако не хочет, по этическим соображениям, превращать ее в бессмертную вампиршу и отчаливает куда-то вместе с семьей. Белла переживает и видит кошмары, а потом ей на глаза попадается друг детства Джейкоб (Лотнер), похожий на молочного поросенка и очень накачанный. Они увлеченно чинят мотоцикл и приятно проводят время, но тут история с Эдвардом повторяется: Джейкоб мрачнеет, перестает одеваться, что-то делает в лесу с другими полуголыми юношами и в конце концов сообщает, что им не стоит больше быть вместе.

Злоключения девушки в поисках ­настоящей любви, когда все идет по ­второму кругу, приобретают несколь­ко анекдотический характер: в следующем фильме, надо думать, ее новый избранник окажется тайным гномом. Возможно, писательница Мейер пытается сообщить таким образом какую-то выстраданную за годы мысль: вроде того, что все мужики — не те, за кого себя ­выдают, и чуть что норовят улизнуть в лес. Возможно, никакой мысли нет, и просто это единственный сюжетный ход, приходящий ей в голову. Так или иначе, автор делает все, чтобы героиня продолжала предаваться тому же единственному занятию, что и в первом фильме, — действительно главному, су­дя по сумасшедшей популярности «Сумерек», — занятию девочки-подростка. Белла томится. Просыпается и томится, идет в школу и томится, в кино — но томится и там. Со стороны однообразное, но для понимающего человека искрящееся множеством оттенков томление заменяет в этой эпопее всю драматургию: действие, конфликт, развитие характеров. Вставший в сиквеле за каме­ру Крис Уэйц («Мой мальчик», «Зо­лотой компас») — в сто раз лучший режиссер, нежели дама, снявшая ­пре­дыдущий фильм, и это видно в пер­вой же сцене, но его умения ­разбива­ются о непробиваемый, монолитный ­материал. На пару минут для профор­мы появляются плохие дизайнерские вампиры из первой части плюс под ­конец есть смешной эпизод с итальян­скими вампирами-аристократами. Все остальное время Стюарт, с приоткры­тым ротиком и глазами на мокром ме­сте, стоит напротив того или иного ладного увальня, печально глядящего себе под ноги, — и часы останавливаются, и воздух хрустален, и слова не нужны, и сердца зрителей колотятся в унисон. В этом, наверное, и правда есть какая-то магия. Другое дело, что с равным успехом можно два часа десять минут смотреть на постер.