Между собакой и волком
Белле (Стюарт) исполняется 18, и она начинает всерьез задумываться о приближающейся старости. Возлюбленный вампир Эдвард (Паттинсон) однако не хочет, по этическим соображениям, превращать ее в бессмертную вампиршу и отчаливает куда-то вместе с семьей. Белла переживает и видит кошмары, а потом ей на глаза попадается друг детства Джейкоб (Лотнер), похожий на молочного поросенка и очень накачанный. Они увлеченно чинят мотоцикл и приятно проводят время, но тут история с Эдвардом повторяется: Джейкоб мрачнеет, перестает одеваться, что-то делает в лесу с другими полуголыми юношами и в конце концов сообщает, что им не стоит больше быть вместе.
Злоключения девушки в поисках настоящей любви, когда все идет по второму кругу, приобретают несколько анекдотический характер: в следующем фильме, надо думать, ее новый избранник окажется тайным гномом. Возможно, писательница Мейер пытается сообщить таким образом какую-то выстраданную за годы мысль: вроде того, что все мужики — не те, за кого себя выдают, и чуть что норовят улизнуть в лес. Возможно, никакой мысли нет, и просто это единственный сюжетный ход, приходящий ей в голову. Так или иначе, автор делает все, чтобы героиня продолжала предаваться тому же единственному занятию, что и в первом фильме, — действительно главному, судя по сумасшедшей популярности «Сумерек», — занятию девочки-подростка. Белла томится. Просыпается и томится, идет в школу и томится, в кино — но томится и там. Со стороны однообразное, но для понимающего человека искрящееся множеством оттенков томление заменяет в этой эпопее всю драматургию: действие, конфликт, развитие характеров. Вставший в сиквеле за камеру Крис Уэйц («Мой мальчик», «Золотой компас») — в сто раз лучший режиссер, нежели дама, снявшая предыдущий фильм, и это видно в первой же сцене, но его умения разбиваются о непробиваемый, монолитный материал. На пару минут для проформы появляются плохие дизайнерские вампиры из первой части плюс под конец есть смешной эпизод с итальянскими вампирами-аристократами. Все остальное время Стюарт, с приоткрытым ротиком и глазами на мокром месте, стоит напротив того или иного ладного увальня, печально глядящего себе под ноги, — и часы останавливаются, и воздух хрустален, и слова не нужны, и сердца зрителей колотятся в унисон. В этом, наверное, и правда есть какая-то магия. Другое дело, что с равным успехом можно два часа десять минут смотреть на постер.