Дожуем до понедельника
Учитель-словесник Франсуа (Бегодо) вместе с коллегами начинает новый учебный год. Школа — так себе, в классе — ребята из тех, что пару лет назад жгли на окраинах Парижа чужие автомобили. Самый приличный ученик — китаец, который не знает французского. Самый трудный — чернокожий гангста Сулейман. Самая непредсказуемая — Эсмеральда, из местных гопников, не умеет спрягать, но говорит, что читала Платона. Учителя они не слушают, на уроках интересуются: «А вы не гей?» Любить их совершенно не за что. Но Франсуа все-таки любит, скорее по профессиональной необходимости, чем от души. Так — в разговорах о пидорах и l’imparfait de l’indicatif — проходит год.
Школа — это такая точка консенсуса: как пишут в дембельских альбомах, кто не был, тот будет, кто был — не забудет, про нее всегда всем интересно. Но правда заключается в том, что педагогическая поэма Канте не работает без сопроводительного текста, без информации о том, что Бегодо играет сам себя, что «Класс» — экранизация его же книги, а учеников набрали по объявлению в неблагополучном районе, чтобы они в течение года проживали перед камерой жизнь других, таких же, импровизируя диалоги. Этот конструкт венчает «Золотая пальмовая ветвь» (а скоро, должно быть, увенчает «Оскар»), и критики привычно, устало и вхолостую хвалят его за невероятную достоверность — да и за что еще хвалить? Не исключено, что именно здесь пресловутый неонеореализм доходит до предельной точки, скребет по дну, исчерпав все возможные комбинации связей вымысла и реальности. Поставить камеру в классе, посадить непрофессиональных актеров и заставить их говорить о своем — кажется, у Канте не было другой задачи, кроме как получить комплимент за безмерную правдивость.
Как часто бывает в жизни (и как, по-хорошему, не должно быть в кино), сопереживать всерьез тут некому. Подростки, как им и полагается, невыносимы (см. фильмы Валерии Гай Германики). Но и Франсуа Бегодо далеко не подвижник. У него неприятная физиономия и отталкивающие манеры, он легко срывается в некрасивую истерику. В глубине души он сноб, с тщательно скрываемым чувством превосходства рассуждающий о Сократе перед подростками, равнодушными даже к таблице умножения. Школа, помимо прочего, для него тюрьма (французское название фильма — «Между стен»), и мы почти не знаем, что происходит за ее пределами, — из внешнего мира до нас, как и до Франсуа, доносится только эхо: Сулеймана нельзя исключать, потому что его могут отправить обратно в Мали, у китайца Вея эмиграционные службы прижали родителей. Но и то, что происходит внутри, слишком дискретно и порой лишено элементарной логики (непонятно, например, как при заявленном уровне бытовой гомофобии в классе выживает арабский паренек с более чем однозначными повадками; забитым он не выглядит).
Можно было бы сказать, что картина разрастается до метафоры современной Европы, в которой неврастеничный белый неудачник пытается рассказывать разноцветным варварам про Сократа и Анну Франк, — если бы она разрасталась хоть куда-нибудь. Но «Класс» так и остается «между стен».
Кажется, на Каннском фестивале в этом году победил не художественный фильм, а сумма эстетических и содержательных свойств (реализм, дрожащая камера, мультикультурность, призыв к консенсусу), эталон современного европейского артхауса, место которому в парижской Палате мер и весов, но вряд ли где-нибудь еще.