Бобренок ищет маму: франко-канадская документальная мелодрама

Канадский бобренок, предоставленный самому себе (папу съели волки, мама вечно занята, младшая сестра довольно невнятная), познает мир в пределах запруды: ком­муницирует с рысенком и (в меньшей степени) с енотом, боится фили­на, не понимает, как относиться к ­мед­ведю, — пока при прорыве плотины его не уносит к чертям собачьим вниз по течению. Впрочем, и там, оказывается, можно жить.

Фильмы, где нет ни одного человечес­кого лица, а единственное напоминание о цивилизованном мире — голос Николая Дроздова, светло и радостно сообщающий: «Медведь может съесть ­бобра, но пока не знает этого — ему еще многому предстоит научиться» — это, конечно, по умолчанию чистое счастье. В картине документалиста Калдерона есть бесценные моменты (скажем, бобр, действуя хитростью, топит волка); если ее что и портит — это стремление авторов обязательно взвинтить драматизм до планки, установленной какими-нибудь «Птицами» или «Маршем пингвинов». Бобр, как ни крути, все-таки не пингвин, его жизнь скорее производственное кино, чем «Английский пациент»; обстоятельство, которое Калдерон (раньше снимавший вообще про термитов) почему-то считает необходимым не воспеть, а замаскировать. Восхитительную монотонность бобриного быта он зачем-то оживляет с помощью довольно спорного приема: реальные события положены на мало похожий на правду мелодраматический сюжет с погонями, лесными пожарами и чудесными избавлениями в последнюю секунду. Если авторы все эти коллизии выдумали, то это надувательство; если не все — кем надо быть, что­бы снимать с трех камер, как волк гонится ­за бобренком или как бобриху-мать ­при­давило горящим деревом, и не ­вмешать­ся. Это, впрочем, вопрос к каждому второ­му документалисту, кем луч­ше быть — обманщиком или соучастником, Майклом Муром или Лени Рифеншталь. И когда в объективе — бобренок, этот вопрос стоит особенно болезненно.