Иранский классик едет в Индию, философский трактат на ломаном английском

Иранский коммунист (Чокроллахи) и его религиозная невеста (Чад, очень красивая ведущая арабской службы «Голоса Америки»), оба на грани болезненного разрыва — он с Марксом, она с Аллахом, — пересекают Индию в поисках Совершенного Человека, который, как им обещали, объяснит, как жить дальше. Еще в начале пути попутчик-репортер говорит им, что все иностранцы, едущие в Индию за просветлением, — идиоты, но героев это не смущает. Тем более все остальные, кого они встретят, — от увечного дервиша до бомбейской проститутки — готовы с полуслова подключиться к разговору о том, есть ли Бог и если да, то куда он смотрит.

Исламский боевик в юности, звезда европейских фестивалей в 90-е, последнюю пятилетку Мохсен Махмальбаф ставит олимпийские рекорды в сегменте почтенной духоискательской пошлости. «Крик», впрочем, не такое испытание, каким был сделанный годом раньше «Секс и философия»: снятый большей частью на репортерский манер (в титрах кроме режиссера — оператор, звукооператор и длинный список таксистов), он часто выезжает на голой фактуре. Временами Индия играет тут саму себя, как когда-то в выдающемся махмальбафовском «Кандагаре» играл себя Афганистан, — но ее живой голос исправно тонет в потоке банальностей, транслируемом автором через героев. Жизнь если проскальзывает сюда, то по режиссерскому недосмотру: вот дерево, вот выразительное лицо, вот натуральная (так не сыграешь) мигрень в глазах актрисы, слушающей монолог партнера о том, почему он не хочет производить детей в этот несовершенный мир. Символизм, которым славилась «новая иранская волна», выродился в балаган, какого постеснялся бы Ким Ки Дук: героиня долго сидит с варежкой на лице, герой всю дорогу несет на себе стул (для тех, кто не готов ждать разгадку этого образа час сорок, у Махмальбафа есть короткометражка «Стул» — с теми же актерами). В самом начале картины некий отшельник, знаменитый тем, что останавливает поезд силой взгляда, признается путешественникам, что он не святой, а неудавшийся самоубийца, — просто машинист вовремя затормозил, а местные попрошайки теперь каждый день сажают его на рельсы, чтобы потом клянчить деньги у пассажиров. «Я у них в плену, заберите меня отсюда», — со слезами на глазах просит он. Идеалисты могут утешиться предположением, что где-то между строк Махмальбаф тоже шепчет нам что-то подобное.