Богоборческая драма про невозможность бытия
Хорошенькая, но искалеченная непростой судьбой кореянка, учительница музыки Син Э, бежит из Сеула в тихий, по-провинциальному красивый Мильян, означающий на языке перевода «тайное сияние». В голове – чистые мысли о новой жизни, на руках – непослушный десятилетний пацан, сбережения на покупку земли. Через неделю мечты обращается в прах: сына крадут и убивают, а деньги теряются где-то в мусорном мешке. Убийцу ловят, и он к ужасу молодой женщины оказывается улыбчивым вчерашним приятелем. От всего этого Син Э сперва сходит с ума, а затем обретает веру в Бога с помощью радостного хлопанья в ладоши. Впрочем, настанет день, когда Бог покажет свое истинное лицо – лицо гада и всепобеждающего мерзавца.
«Тайное сияние» - участник Канн-07, серебряный приз за лучшую женскую роль, два часа двадцать фильм-истерика про женщину, потерявшую всё кроме жажды мести. Провокатор Ли Чан-Дон создает картину из тысячи маленьких деталей, совершенно непонятным образом наводит свою 35 мм камеру и компонует свет так, что измученное лицо красивой актрисы Чон До-ен всё время держится на условно первом плане, если даже спрятано где-то в толпе. Сразу понимаешь, что вера для местных сектантов, молящихся на диковинные распятия, является чем-то вроде забавы, в то время как для главной героини – это бездонная пропасть, в которую можно нырнуть однажды в безумии, но невозможно выбраться. Чего стоит сцена в тюрьме, когда женщина приходит к убийце, чтобы его простить, а тот, расплываясь в блаженной улыбке, предприимчиво отвечает: не стоит, Господь уже отпустил мне грехи.
Южнокорейский режиссер Ли Чан-Дон в русле новейшей азиатской волны снимает кино чувственное, щекотливое, сложное, на запрещенные темы. Но в отличие от другого корейца, прославленного Пак Чан Вука («Олдбой»), обходится без молотка и перерезанных артерий. Не то, чтобы здесь не было депрессий, болезненных психозов и фирменного корейского экстрима, просто они склеиваются не пролитой кровью, а неким мистическим таинством, характеризуемым самим автором как «видеть то, что не видно». Вся вторая половина картины – это ожесточенный спор с Богом. В ключевой сцене героиня пытается совратить мужа одной верующей аптекарши (при этом камера зависает над её лицом, будто та таращится в небо), но у мужа почему-то не встает. Хочет сорвать выступление священника песней «Ложь», но и это не срабатывает. Кончает жизнь самоубийством, но врачи, как назло, успешно реанимируют и возвращают с того света. Бог ведет и выигрывает, ловя кайф в несомненном превосходстве над жизнью, судьбами людей. Так человек, порою, с удовольствием шмякает муху в лепешку. «Ой, прибью эту назойливую истеричку-мать, она мне на нервы действует!» – словно, кто-то раздраженно произносит свыше. Муха и человек как равнозначные понятия – это конечно жестокое сравнение, но такая жестокость вполне соответствует духу южнокорейского кино.