Ремейк классического кино Роджера Кормана, «Спиди-гонщик» для больших
В нищей постдефолтной Америке 2012-го года английский иммигрант Эймс (Стэтем), бывший гонщик, бывший сталевар, а теперь безработный отец семейства, брошен за решетку по ложному обвинению в убийстве жены. Коммерческий директор тюрьмы, нацистка бальзаковских лет с интересной фамилией Хеннесси (Аллен) предлагает ему участие в гладиаторских гонках на выживание, обещая свободу на финише. Но трансляция гонок по кабельному кормит всю пенитенциарную систему, победители расписаны заранее, и Эймс (которого к тому же заставляют ездить в маске и под именем давно погибшего гонщика) понимает, что живым его с трека не выпустят.
Кормановская «Смертельная гонка-2000» с Дэвидом Кэррэдайном и молодым Сталлоне была не столько боевиком про будущее, сколько политической комедией про Америку 70-х — с соцработниками, толкающими старичков на каталках под машины, и прочими сатирическими экстраполяциями. 2000 год давно позади, самая злая футорология вынуждена на постоянной основе конкурировать с новостями по телевизору, и ремейк «Гонки» в этот неравный бой не лезет. В титрах есть что-то про крах демократии и девальвацию доллара, но кино не о том: оно про железо, которое дырявит железо, про то, как занятно трепещет под ремнями безопасности попутчица в маечке (как и в оригинале, в каждую машину под надуманным предлогом подсажено по барышне), про то, наконец, как замечательно блестит толоконный лоб актера Стэтема, единственного на сегодня киногероя в полноценном восьмидесятническом смысле этого слова: две дюжины фильмов на одном выражении лица, и черт возьми, дай ему бог еще два раза по столько. Пол В.С.Андерсон, король среднебюджетных подростковых фантазмов, чьи прежние фильмы в произвольной последовательности оказывались то стыдным удовольствием (см. «Обитель зла»), то просто ерундой (см. «Чужой против хищника»), здесь почти дотянулся до тех, кому всегда подражал. «Гонка» в лучшие свои моменты напоминает фильмы Джона Карпентера: саундтреком из двух сердитых нот, крайне неумным, но заразительным драйвом, святой уверенностью, что удар в неприглянувшееся рыло есть высшее проявление личной свободы и реализация права на душевный комфорт. Что тут сказать. Твердость не тупость. Да и тупость при такой твердости — не грех.