«В конце ледникового периода прилетела машина. Она прилетела из космоса с одной целью — превратить человека в мутанта», — скорбно сообщает закадровый голос и, чтобы нормальные люди успели выйти из зала, еще пару минут рассказывает о древних воинах и об ордене, спрятавшемся в «далеких горах Восточной Европы»; на экране тем временем сменяются картинки в духе пролога «Ночного дозора».
Тут мы переносимся в 2707 год. Мир поделен четырьмя воюющими корпорациями (если интересно, европейская часть России вместе в Ближним Востоком и Северной Африкой принадлежит «Баухаусу»; в Азии, еще лучше, обосновалась «Мисима»). Линия фронта между условно немецким «Баухаусом» и условно американским «Капитолием» проходит где-то в районе современной Польши; там же под землей, скрепленная печатью, лежит упомянутая машина. Когда боевые действия (ведущиеся по старинке, с окопами, касками и зенитками) достигают необходимой степени бесстыдства, печать ломается, и из-под земли прет толпа мутантов; они не боятся пуль, тупы, злобны и с огромным когтем вместо правой руки. Убивая человека, мутант тащит его в машину, и тот сам превращается в мутанта. Вскоре успевший объединиться мир стоит на коленях, и золотой миллиард по контрамаркам спешит убраться на Марс.
Пока глава «Капитолия» Константин (эпизодическая, но запоминающаяся роль актера Малковича) готовится принять самурайскую смерть, монах Самюэль (<a href="http://www.afisha.ru/russia/people/276233/"Рон Перлман</a>), хранитель древней книги «Хроники мутантов», где сообщается, как с теми бороться, собирает зондеркоманду: те должны отправиться под землю и взорвать машину. В отряд входят американский майор, что-то среднее между Рэмбо и Хамфри Богартом (Томас Джейн), негр, кореец, латиноамериканец, девушка, у которой двое детей и 61 труп за плечами (Девон Аоки), монашка с мечом и немецкий аристократ по имени Максимилиан Эмиль фон Штайнер (Бенно Фюрман).
Если главный герой, разочарованный супермен в кожанке, купающий в стакане виски жетоны погибших товарищей, пришел откуда-то из Говарда Хоукса, то фон Штайнер и вовсе, кажется, потырен из «Великой иллюзии». «Хроники мутантов» — матерное ругательство, написанное каллиграфическим почерком, бред сивой кобылы, исполненный ангельскими голосами. Он из тех фильмов, на которых, если начнешь смеяться, проржешь уже до самого конца: чем серьезнее становятся лица и речи героев, тем смешнее. И это вполне законный, но не единственный подход: вообще говоря, такой уровень кинематографической культуры встречается в жанре фантастического боевика дай бог раз в год. Если что-то и способно раздражать в святом человеке Уве Болле, то это некоторая неряшливость, свойственная его работам: здесь недописали, там недорисовали — ну а чего, в работе еще восемь проектов. «Хроники», долго и мучительно, судя по всему, снимавшиеся неким англичанином (и не имеющие никаких прокатных перспектив), в своем бюджетном сегменте стремятся к совершенству.
Причем бюджет-то очень верный — это такой идеальный фильм категории «Б»: если на тот же проект взять Брюса Уиллиса, вменяемых сценаристов и потратить миллионов 50, получится позорище. В нынешнем виде — с плохо прорисованными задниками, оставшимися за кадром массовыми сценами, скудным освещением (концептуальным, скорее всего, не от хорошей жизни) и диалогами вроде «Ты во что-нибудь веришь?» — «Мне платят не за то, чтобы я верил, а за то, чтобы я fucking shut up» — фильм немедленно и безусловно очаровывает красотой, напором и честностью булыжника.
Как всякий правильный палп, «Хроники» — влажный сон подростка. В масштабах человечества запретные фантазии, хотим мы этого или нет, инкрустрированы свастиками: как-то так выходит, что всякий ретрофутуризм (взять хоть «Небесный Капитан и мир будущего», который фильм Хантера отчетливо напоминает по «картинке») упирается именно туда. XXVIII век — это форма в духе первых мировых войн, по небу передвигаются громыхающие железяки а-ля «Кин-дза-дза», на стенах развешана агитация из серии «получи гранату». Все что надо: двуручные мечи и двуглавые орлы, Валгалла и воители-самоубийцы, Мисима и Цусима — понятно, что философу Ницше трэш-культура обязана больше, чем кому бы то ни было. Томас Джейн в финале самым буквальным образом превращается в сверхчеловека, а архетипический сюжет про «грязную дюжину» (который в будущем году, судя по всему, будет закрыт Тарантино) воспроизведен максимально последовательно: одно препятствие — одна жертва; главное — вовремя выдернуть чеку. И да — положительный герой курит.