«Эйфория» про эскимосов

Эффектная женщина-эскимос (Йео), на которой с рождения лежит смертельное проклятие, живет с приемной дочерью переходного возраста (Крузик) на Шпицбергене, передвигая свое стойбище вглубь ледяной пустыни всякий раз, когда на горизонте начинают маячить советские геологи, звероподобные насильники и убийцы. Жалеет собачек, перед тем как убить и съесть. Расчесывает дочке смоляные косы, учит ее при встрече с незнакомцами (то есть вообще со всеми) сперва отрезать им голову, а потом уже спрашивать, не надо ли чего. Впрочем, когда ей самой навстречу из тундры выбредает обмороженный норвежский дезертир (Бин), она собственный наказ не исполняет — как покажет время, очень зря.

Англичанин индийского происхождения Кападия, пару лет назад ярко дебютировавший необолливудским «Воином» (что-то вроде «Леона» в национальных костюмах), после малоудачной поездки в Голливуд (см. хоррор «Месть» с Сарой Мишель Геллар), очевидно, решил снова припасть к источникам экзотической искренности — выехал с отличным оператором и тремя выразительными актерами в вечную мерзлоту и там пал жертвой такой подлой вещи, как девальвация визуальных образов. «Север», снятый по рассказу английской магической реалистки Сары Мейтленд, явно задуман как поэтическая притча, рифмующая первобытность природы с дикостью настоящих чувств, и беда тут не в размашистых метафорах, и даже не в том, что режиссеру больше нравится снимать айсберги, чем людей. Айсбергам тут странном образом тоже не до конца веришь. Снятый в заправдашних льдах Свальбарда, с настоящим северным сиянием фильм странным образом выглядит стопроцентной подделкой — вылощенной павильонной фальсификацией, парадом сгенерированных на компьютере задников. Возможно, проблема в любви оператора к фиксированным кадрам-картинкам. Или, может быть, в лицах: китайская суперзвезда, американская телеактриса и англичанин, привыкший брать пригожестью и тембром голоса, одинаково странно сморятся в качестве детей природы (особенно учитывая их привычку подолгу стоять на 40-градусном морозе с непокрытыми головами). В любом случае эффект — будто полтора часа смотришь на жизнь муляжей в витрине этнографического музея. Даже неожиданный, по-сказочному страшный финал в общем контексте вызывает не столько шок, сколько здоровое северное недоумение. Как говорится, бывает, однако.