Мелодрама про говно и макароны по-флотски

Дальнобойщик-эгоцентрик Федор Мухин (Кравченко), развозящий палтус по просторам России, получает из города Барабаша телеграмму: «Люблю. Срочно приезжай. Маша». Приезжает, хотя Машу в упор не помнит, но вместо гипотетической старой любви видит свежий могильный холмик и неприветливую боксершу-любительницу Веру Мухину (Тюфтей), которая якобы его дочь и только что сожгла чей-то дом, так что ее надо срочно выкупать из милиции. Решив исполнить отцовский долг, герой поступает на местную автобазу, где, имея выбор между асфальтоукладчиком и ассенизационной цистерной, без колебаний выбирает вторую, мотивируя выбор тем, что любит скорость. Жительницы Барабаша заинтригованы. Дочку, понятным образом, тошнит.

Звезда «Мужского сезона» Кравченко, флиртующий с дамами, импозантно облокотясь на цистерну с говном (что важно, флиртующий успешно), — по идее, уже в этот момент имело смысл насторожиться. Но «Муха», правда, поначалу кажется небезнадежной — в основном благодаря убедительно хамоватой дебютантке Тюфтей и трогательным достижениям художника-оформителя (особо хочется отметить диптих «Майк Тайсон — Костя Цзю» в спортклубе и плакат с красноармейцем, пронзающим чечена). Первые минут сорок, правда, теплится надежда, что «вам телеграмма», фибровый чемоданчик с фотками и сценарные дырки (с чего вдруг у внебрачной дочери отцовская фамилия? что за тетя на кладбище?) — это часть какой-то милой игры в cоц-артовского Фрэнка Капру. Но дальше начинается уже полноценный кошмар c размазыванием слез (и чего похуже) по мужским лицам, выступлением Кравченко на школьной дискотеке и квазибалабановским похвальным словом макаронам по-флотски как символу домашнего очага. Сними это наивный провинциал, тогда бы ладно, но ерофеевское словцо «говнососка» и вообще то, как ловко в разговор о патриархальных ценностях ввернута тема говна, выдают в режиссере Владимире Котте человека культурного, для которого пресловутые макароны и песня «Ветер с моря дул» (звучащая в «Мухе» раз пять) — это не то, что он кушает сам, а скорее точка соприкосновения с предполагаемой аудиторией. В начале, в самой удачной сцене фильма, некий мальчик, принюхавшись к герою Кравченко, философски сообщает не столько ему, сколько нам: «Дядя пахнет какашкой». Добавим от себя: столичный постмодерн, подделывающийся под народную мелодраму, тоже.