«Код да Винчи-2». Форрест Гамп в Ватикане
На следующий день после смерти римского папы, сторонника прогресса и всеобщего любимца, под Женевой зверски (с применением вырванного глаза) ограблен Большой адронный коллайдер, откуда похищена горошина антиматерии в банке на батарейке — когда батарейка сядет, всему конец. Еще днем позже в Ватикане пропадают четверо главных претендентов на папский престол, похититель представляется последним из иллюминатов и обещает поквитаться со Святым престолом за века гонений на свободную мысль. Апостольская служба безопасности летит в Гарвард, где вытаскивает из бассейна профессора Лэнгдона (Хэнкс), того самого, который пару лет назад смутил христианский мир, доказав, что Амели — правнучка Христа. На месте американцу одобрительно подмигивает молодой управделами покойного понтифика, тоже прогрессивный, но себе на уме (МакГрегор), подозрительный начальник швейцарской гвардии (Скарсгард) цыкает на него зубом. «Парни, я не напрашивался, сами позвали», — скрипучим голосом говорит Лэнгдон и опрокидывает секретный шкаф с еретической литературой.
При произнесении вслух белиберды все решает верно выбранная интонация. Если от «Кода да Винчи», снятого той же творческой группой, было чувство, что тебе неумело сверлят голову чем-то тупым, то «Ангелы» (написанные Дэном Брауном раньше «Кода» и превращенные в сиквел двумя небрежными ударами по клавиатуре) выполнены в жанре легкой щекотки: Рон Говард, один из самых мастеровитых и неинтересных режиссеров на свете, бросил притворяться, что снимает какой-то там конспирологический триллер, и, похоже, вспомнил, как четверть века назад начинал с недурных комедий. За два часа герои успевают пострелять во всех главных римских церквях и упасть во все основные фонтаны; красивая израильская артистка Зурер (по сюжету — секретный ученый) цокает по ватиканскому мрамору на двенадцатисантиметровых шпильках, как эротический сон отличника физматематической спецшколы. Случающийся ближе к концу момент с десантированием самого сдержанного из персонажей на купол собора Святого Петра, выполненный в стилистике картин Майкла Бэя, окончательно переводит все происходящее в категорию горячечного бреда. Что бы там ни говорили в Ватикане, главный грех писателя Брауна не богохульство и даже не криминально дурной слог, а серьезное лицо, с которым тот выдает эзотерические факты, почерпнутые из библиотечной подшивки Reader’s Digest. В фильме же лицо Тома Хэнкса озаряется таким детским изумлением каждый раз, когда у него изо рта выпрыгивает верный ответ на очередную вековую загадку или фамилия, которую он явно впервые слышит («Это же не Бернини! Это Борромини!»), что сердиться на него невозможно. Самая раздражающая для европейца деталь брауновских аттракционов: умник-американец, взрывающий основы замшелой культуры Старого Света, обернулся Форрестом Гампом в командировке — дурачком, который вечно попадает пальцем в небо и которому явно трудно не начать пускать пузыри, когда какие-то заграничные дядьки в черном зачем-то спрашивают его, верит ли он в Бога.