В 1898 году старатель Дэниел Плейнвью (Дэниел Дэй-Льюис), орудуя киркой в шахте, выпускает из земли черную жижу. Идут годы — Плейнвью, ставший нефтедобытчиком, постепенно расширяет бизнес, скупая за бесценок участки, на которых можно построить скважины.
Однажды на пороге появляется сметливый юноша Пол (Пол Дано) и продает Дэниелу информацию: на ранчо, где живет его семья, есть запасы нефти, и вокруг уже бродят конкуренты из Standard Oil. На ранчо — которое Плейнвью успешно покупает — действительно обнаруживается нефть, а также брат Пола Элай (тоже Пол Дано), не менее сообразительный. Элай, скрывающий за кроткой внешностью ярость проповедника-евангелиста, начинает доить нефтепромышленника, чтобы тот давал деньги на его церковь Третьего Откровения, где он изгоняет из старушек артритных бесов. Пройдет еще много лет, прежде чем Элай поймет, что Бог в спорных ситуациях предпочитает помалкивать и что его бабий религиозный экстаз — ничто по сравнению с протестантским экстазом капиталиста.
После «Ночей в стиле буги» и «Магнолии» Пола Томаса Андерсона регулярно сравнивали с Робертом Олтманом, мастером незаметно растянуть фильм на три часа, заселив его тьмой иногда встречающих друг друга персонажей. «Нефть» в таком случае — реплика олтмановской «МакКейб и миссис Миллер», гениальной картины про индивидуальное предпринимательство в строящейся Америке (на примере, правда, не нефтянки, а борделя). Но МакКейб оказывался слабым и тихо подыхал в снегу, заказанный конкурентами; не таков Дэниел Плейнвью.
Сейчас в ходу сравнение, еще более лестное для режиссера, которому нет и сорока, — «Нефть» называют андерсоновским «Гражданином Кейном». Параллели действительно очевидны, но и они хромают: если «Кейн» был фильмом о том, как человек, поднимаясь все выше, теряет душу, то «Нефть» идет дальше — это кино о человеке, у которого души никогда и не было.
Плейнвью, образ которого Дэй-Льюис строит из тысячи маленьких нюансов, каким-то актерским чудом умудряясь при том обойтись без кривляний (чего нельзя сказать про его роль в «Бандах Нью-Йорка»), — огромная матерая крыса, что не плохо и не хорошо, скорее интересно. Его способностей к социальной адаптации достаточно для того, чтобы вести бизнес, — прочее несущественно. В фильме практически нет женщин, он не про них. Те считаные человеческие связи, которые позволяет себе Плейнвью — с усыновленным им мальчиком, с незнакомцем, который представляется его родным братом, — обрываются столь же внезапно, как и возникают. В прологе Плейнвью в полном одиночестве вгрызается в землю, как какой-нибудь фантастический орк из Средиземья, и, сломав ногу, лишь страшно, гортанно хрипит и ползет наверх — одушевленный клубок амбиций и инстинктов.
«Нефть» — эпос, из которого убрано, точнее, оставлено за кадром, все эпическое; если бы не фигура Элая, слегка уравновешивающая композицию, это был бы почти моноспектакль. В некотором смысле Андерсон пересказывает учебник по менеджменту, в котором, как во всяком учебнике, есть только один герой — собственно его читающий. Как привлечь инвестора. Как обойти конкурента. Как провести переговоры. Последняя глава, по идее, должна называться «Как после всего этого не сойти с ума». Плейнвью — эффективный собственник во всей красе; цивилизацию построили крысы, только у них еще не было MBA.
Оригинальное название «И будет кровь» соблазнительно трактовать в марксистском духе — типа все крупные состояния заработаны нечестным путем, — но это неточно. В сущности, бизнес Плейнвью ведет довольно честно — с оговорками, но уж во всяком случае без кровопролития. «И будет кровь» — по-видимому, искаженная цитата из Библии (из многократно помянутых в фильме — вплоть до незабываемого «Я — Третье Откровение!» — текстов Иоанна Богослова), из описания грядущего апокалипсиса. Ирония в том, что апокалипсис отложен; «Нефть», может быть, конечно, и притча про грешника, но про грешника, которому за грехи ничего не будет — будет всем остальным.
Роман Эптона Синклера, по которому снят фильм, назывался, о чем узнали, очевидно, российские прокатчики, еще проще — «Нефть!» То есть «Oil!» Это было рабочим названием картины, и Андерсону, возможно, стоило на нем остановиться, а еще лучше сократить на одну букву. «Ой!» — наиболее точная характеристика этой невероятной картины.