Жюри присяжных районного московского суда, делящего отчего-то помещение со школой, приступает к вынесению вердикта по делу чеченского подростка. Тот, по мнению обвинения, из-за смехотворной суммы денег зарезал собственного отчима — офицера федеральной группировки в Чечне, усыновившего ребенка, после того как у него погибли родители, и перевезшего его в столицу.
Заседание из-за ремонта проходит в школьном спортзале, где обнаруживаются шприц, лифчик удивительного размера, ржавая труба, старый мешок для сменки и другие не менее отвратительные приметы времени.
В составе жюри присяжных 12 безымянных человек: юморист в кепке (Михаил Ефремов), пролетарий-метростроевец (Алексей Петренко), директор кладбища (Алексей Горбунов), телепродюсер (Юрий Стоянов), карикатурный еврей (Валентин Гафт), карикатурный грузин (Сергей Газаров), карикатурный правозащитник (Сергей Арцибашев), агрессивный таксист (Сергей Гармаш), некто в пиджаке (Роман Мадянов), специалист по строительству (Виктор Вержбицкий), преуспевший эмэнэс (Сергей Маковецкий). Функции председателя передают усатому мужчине, сообщившему, что он на пенсии и рисует акварельки (Никита Михалков).
11 из 12 склонны немедленно вынести обвинительный вердикт и разойтись по домам. Но 12-й, а точнее, Восьмой, чье слово необходимо для единогласного решения, неожиданно выступает против. Заметно нервничая, этот человек с вызывающей доверие лысиной отходит в угол спортзала и проделывает там некую манипуляцию, из-за которой по экрану идут легкие помехи (в финале, открою секрет, источником помех окажется карманных размеров православная иконка, извлеченная Восьмым из бумажника), — после чего срывающимся голосом предлагает еще раз пройти по материалам дела.
Далее метростроевец ухает, правозащитник охает, таксист гавкает, юморист блеет, телепродюсер блюет — и лишь один человек, усатый мужчина на пенсии, остается вроде бы безучастным к происходящему.
Никиту Михалкова, не снимавшего после «Сибирского цирюльника» и вдруг ухватившегося за ремейк американской классики, на самом деле легко понять: лучшего материала для энциклопедии русской жизни, чем адаптированная под местные реалии пьеса о двенадцати разгневанных мужчинах, трудно вообразить. Тут тебе и еврей, и антисемит, и личные счеты (злая пародия на Дмитрия Лесневского), и партийные (человек-Новодворская), и общественные чаяния, и тайные мечтания (раз за разом штатский Никита Сергеевич примеряет в своем и чужом кино разнообразные мундиры). Тем более удобно для человека, живущего и мыслящего главным образом в мужской парадигме.
«12» следует рассматривать и оценивать в таких надмирных категориях, где вопросы вкуса, здравого смысла и повествовательной логики в расчет не принимаются. Что с того, что оператор Опельянц снимает все натурные сцены (которых тут, как ни странно, немало — сам Михалков называет их контрапунктами) так, чтобы они выглядели точь-в-точь как клип Земфиры. Или что детективная интрига попросту смехотворна — притом что Михалков в отличие от Люмета счел необходимым довести дело до конца и выяснить, кто же и зачем замочил отчима (ответ прекрасен невероятно, но все же сохраним подобие интриги): ладно, в конце концов и Михалков, и его соавторы Моисеенко и Новотоцкий, сценаристы «Возвращения», — те еще детективщики. Или что двое присяжных — Арцибашев и Мадянов — по ходу фильма куда-то теряются. Или что художественные образы — концентрированная пошлость последнего разбора: чего стоит птичка, залетевшая в спортзал и навязчиво кружащая там вплоть до финала.
Нет, «12» — это не результат работы оператора или, допустим, «прекрасного актерского ансамбля» (ансамбль, что спорить, хорош — и этим слегка злоупотребляет). Это проекция на кинопленку удивительной личности, давно живущей вне понятий «хорошо–плохо», завораживающей одним фактом своего существования. Самое ценное тут не громогласные заявления, а маленькие михалковские оговорки. Эта иконка, удобно примостившаяся среди кредитных карт. Эти линзы ослепительной голубизны в глазах председателя. Этот страстный монолог моложавого кладбищенского функционера, который говорит: да, у нас все коррумпировано, но я на эти деньги часовенку построил, и люди меня любят (уж не Моисеенко с Новотоцким это написали). Или не менее прочувствованный монолог эстрадного юмориста, обрушивающегося на современников, которым все лишь бы ха-ха-ха да хи-хи-хи (а единственная улыбка, которой он гордится, была вызвана им, если не ошибаюсь, у умирающей бабушки), — сколько раз Михалков произносил этот текст в интервью едва ли не дословно?
И в памяти уже через неделю остается не Сергей Маковецкий, рассказывающий о том, как он в запое ходил оборванным по электричкам, — хотя вы попробуйте это представить. И даже не финал — хотя такое вообще не забывается. В памяти остается крупный план Никиты Михалкова, который с блеснувшей в лазурных глазах слезой после паузы произносит: «Русские офицеры бывшими не бывают». Еще одна оговорка — известно, кто не бывает бывшим. Впрочем, возможно, он эту фразу не договорил — я, признаться, в этот момент свалился с кресла.