«Я хороший человек и трудолюбивый работник», — сообщает нам сразу после титров голос Рю, и хотя это истинная правда, самое время заподозрить подвох — тут же выясняется, что вообще-то он глухонемой. У Рю есть любимая сестра, которая умрет, если немедленно не пересадить ей почку, и любимая девушка — активистка террористической ячейки Анархистской революционной организации. Для спасения сестры Рю, соответственно, нужны почка и деньги. Чтобы раздобыть первое, Рю обращается к подпольным торговцам органами. Чтобы найти второе — вместе с подругой похищает маленькую дочку Пака, хозяина фабрики, с которой Рю уволили. Запускается чудовищный механизм, который превратит в мстителей сразу нескольких героев — в том числе тех, которые появятся лишь за пять минут до финала.

Первая глава трилогии мести уступает «Олдбою» в плане сноса крыши, но в профессиональном смысле где-то даже интереснее. «Господин» начинается как неторопливая абсурдистская черная комедия, постепенно набирает обороты и в какой-то момент просто слетает с резьбы: кто не спрятался, Пак не виноват. Это примерно как если бы фильм начал снимать Борис Хлебников, а закончил Такаси Миике. Или Шекспир начал писать «Укрощение строптивой», а потом передумал и на оставшихся страницах написал «Макбета». Здесь нет молотка и стоматологических клещей, зато есть бейсбольная бита, электрошок, отвертка в артерию и перерезанные сухожилия. Переход от зеленого, доминирующего на экране в начале (среди прочего — это цвет волос главного героя), к красному, заливающему вторую половину, обставлен с невозмутимостью, возможной лишь на Востоке: на дорогу вдруг выскакивает неизвестный нам персонаж и комичнейшим образом вспарывает себе живот. Художественные приемы режиссера Пака можно упрекать в чем угодно, но только не в амбивалентности: если сюжет выглядит несколько путано, то все, что Пак желает сообщить конкретного по поводу правил человеческого общежития, он сообщает максимально убедительным образом из возможных. Те, кто приписывал каннский успех «Олдбоя» причудам Тарантино, «Господина Месть», очевидно, не видели — между тем ростки гениальности через бульварную историю Рю пробиваются даже заметнее, чем через надмирную трагедию корейского Монте-Кристо.