1900 год, Вена. Гастролирующий фокусник Эдуард Абрамович, более известный как Айзенхайм (Нортон), поражает воображение столичной публики гладкими трюизмами о жизни и смерти, создает между ладонями пространственно-временные аномалии и за минуту с небольшим выращивает из зернышка апельсиновое дерево. В боковом проходе громче всех радуется и бьет в ладоши старший инспектор Уль (Джаматти), шеф венского сыска, сам фокусник-любитель и (что важнее) правая рука кронпринца Леопольда (Сьюэлл), человека прогрессивных взглядов и садистских наклонностей, нацелившегося в ближайшее время стать императором. Через несколько месяцев, вместивших в себя любовную историю и убийство, Уль с тяжелым сердцем придет арестовывать Айзенхайма по обвинению в заговоре против короны — не вполне, надо сказать, беспочвенному.

Самое честное, что можно сделать на финальных титрах этой мастерски скроенной картины, — с максимально растерянным и глупым видом почесать в затылке. Если это сказка, то с крайне странной моралью, если аллегория — то очень уж размытая. Даже по тематическому ведомству фокусов это кино провести проблематично. Спорный какой-то фокус. Примерно как если бы режиссер Бергер (автор фальшдокументального «Интервью с убийцей») сперва достал из шляпы кролика, потом свернул ему шею, потушил с морковкой и сам же с удовольствием съел — перед полным залом зрителей, под музыку Филипа Гласса. Это притом что ножом и вилкой он владеет совершенно фантастически. «Иллюзиониста» надо видеть хотя бы ради комбинации, которую тут разыгрывают Нортон и Джаматти: первый вроде бы гений и положительный герой, а второй — конформист и посредственность, но мы всю дорогу на стороне второго. Ну или ради нагуталиненных усов артиста Сьюэлла, который пару лет назад публично клялся не иметь больше дел с Голливудом, но, к счастью, слово не держит. Хочется, конечно, чтоб во всем этом был еще и какой-то высший смысл, — но на нет и суда нет. В ситуации, когда каждый второй кинематографист хочет обязательно открыть тебе глаза на истинный смысл бытия, приятно между делом повстречать хорошего режиссера, занятого выращиванием апельсинового дерева из косточки, — такого, который, стоит нам забыться, сам учтивым жестом укажет на ту невидимую грань, где кончается его мастерство и начинается наша собственная глупость.